Сайт содержит материалы 18+
Share on vk
Share on facebook
Share on odnoklassniki
Share on twitter
Share on linkedin
Share on google
Share on telegram
Share on whatsapp
Share on email

Олег Логинов. «ОХОТНИК ЗА БУТЛЕГЕРАМИ». (THE BOOTLEGGER HUNTER). (Часть 2)

Поделитесь записью
Share on vk
Share on facebook
Share on odnoklassniki
Share on twitter
Share on google
Share on linkedin
Share on whatsapp
Share on telegram
Share on email

«ОХОТНИК   ЗА    БУТЛЕГЕРАМИ»

(Часть 2)

         

ВЯЗОВ  —  ДОБРАЯ  ДУША

Как на море прилив сменяется отливом, шторм — штилем, так и в жизни после периода повышенной активности наступает относительное затишье. Несмотря на желание высокого руководства, чтобы подчиненные постоянно трудились в режиме повышенной активности, время от времени у сотрудников возникает спад физических и моральных сил. Никакие новые строгие указания не способны заставить вымотанных людей поддерживать работоспособность на постоянно высоком уровне. Человеческая природа берет свое.

 

Недельная массированная атака на криминальную империю принесла свои плоды. Организованной преступности был нанесен ощутимый удар, но на развитие наступления уже не осталось сил. К тому же у всех накопилась масса текущей работы по заявлениям, необходимость проверки которых никто не отменял. Даже Вязов, выплеснув свою злость на жуликов, похитивших его и Жанну, малость поутих. Ему удалось установить, что Валера действительно уехал из города, а один из бандитов, получивший огнестрельное ранение, скончался от потери крови. Жулики настолько перепугались, когда Вязов и Васькова вырвались из их рук, что даже не оказали своему раненому товарищу первую помощь. Просто отвезли его из коттеджа на снятую квартиру, где его холодное тело и обнаружила хозяйка, вернувшаяся с дачи. Информация о трупе попала в сводку и дошла до нас. Когда Виталий узнал о смерти одного из похитителей, он не на шутку расстроился. Даже учитывая, что с его стороны стрельба была необходимой самообороной,  он сознательно лишь ранил противника, хотя мог направить ручку ему в голову и завалить наглушняк. Однако, Вязов, как всякий нормальный человек, считал жизнь главной ценностью в этом мире, а потому слабо поддавался моим утешениям.

Вообще, Виталий за маской своей холодной невозмутимости гораздо внимательнее относился к людям, чем многие  ответственные товарищи, на словах выражающие большую заботу о народе. Лишний раз он доказал это через неделю после нашей операции на оптовке, когда подобрал в коридоре райотдела и привел к себе в кабинет неприкаянного старика.

Пожилые люди, действительно, порой бывают словно малые дети, поэтому зачастую становятся удобным объектом для разного рода мошенников. А еще они нередко выдают желаемое за действительное и ошибочно полагают, будто их обманули. В прежние годы операм БХСС-БЭП систематически приходилось разбираться с заявлениями стариков по поводу хищений у них пенсии сотрудниками собеса и почтальонами. Факт хищения почти никогда не получал подтверждения. Ветераны труда или запамятовали, что получали пенсию или сами убеждали себя в обратном. Графологическое исследование подписи в карточках обычно выдавало заключение, что бабушка или дедушка самолично расписывались за получение пенсии, только заявители не хотели верить экспертам, ругали оперов и продолжали обивать пороги всевозможных инстанций с жалобами. С момента введения нового уголовного кодекса из-за невысоких размеров пенсий обязанность разбираться со стариками по таким заявлениям со службы БЭП сняли, но память у наших сотрудников о том, что это малоперспективное занятие осталось.

Дедушка, которого привел в кабинет Вязов, пришел в райотдел жа­ловаться, как раз, по поводу похищенной у него пенсии. Он сразу про­изводил впечатление, пользуясь юридической терминологией, лица с уменьшенной вменяемостью, монотонно тряс головой и в разговоре перескакивал с пятого на десятое. Насколько я понял из его малосвязных речей, прежде чем обратиться в милицию, дедушка уже побывал со своей бедой везде, где можно, и всюду получил от ворот поворот. Я так и не понял, кому он излагал суть проблемы в райотделе, старичок не мог внятно объяснить, но и тут его отфутболили. Не зная кому еще идти жаловаться, он в растерянности уселся на скамеечку в фойе возле дежурной части и провел там пару часов, пока Вязов, проходивший мимо, не приметил в нем чего-то этакого, выдававшего признаки серьезного горя.

С большим-большим трудом Виталию удалось выстроить рассказ дедушки в единую связную линию, но от этого он не стал понятнее. Со слов старичка получалось будто бы он одновременно и вдовец уже шесть лет, и в тоже время женат, а еще будто бы по документам умер, в то время как сидел перед нами и имел на руках паспорт, в котором соответствующая отметка отсутствовала.

Виталий эту галиматью записал, напоил дедулю чаем, заверил, что сделает все возможное для него, а в довершение еще выпросил у Петро­вичу машину и отвез посетителя домой.

Да, служба милосердия в лице Вязова лишилась ценного сотрудника. Правда, зато  служба  БЭП приобрела «охотника за кидалами».

Доставив дедушку домой, Виталий прокатился до районного Центра социальной защиты и обратно в райотдел вернулся уже с какой-то женщиной. Пенсионера, недавно бывшего у нас, она отлично помнила и сильно упирала на его старческий маразм. Однако оказалось, что за время отсутствия Вязов успел раскопать кое-какие документы, доказывающие, наличие у дедули своего ума и твердой памяти. И объяснил даме, что уж она должна лучше других быть осведомлена о дееспособности старика, поскольку состояла с ним в законном браке и прижила от него трех детей.

Виталий разошелся не на шутку и резко, на повышенных тонах «наезжал» на женщину и даже предложил ей прокатиться на кладбище. Я в это время брал объяснение по рядовому материалу о невозврате денег с гражданина, который сразу стал больше прислушиваться к репликам Вязова, чем к моим вопросам. Наверное, он слышал муссирующую в народе сказку о том, как менты вывозят несговорчивых жуликов на кладбище, ставят их перед свежевырытой могилой и под угрозой пистолета предлагают честно поколоться или принять смерть, а потому не усомнился, что мой сосед по кабинету предлагает даме прокатиться на погост именно с этой целью. Однако вскоре выяснилось, что на кладбище сотрудница центра социальной защиты всего-навсего должна была показать дедушкин памятник, чего она, естественно, сделать не могла по причине отсутствия оного. В общем, дама ехать на погост отказалась, и, припертая доказательствами к стенке, созналась в мошенничестве.

А дело было так. В служебные обязанности женщины, которую привез Вязов, входило начисление и перерасчет пенсии, поэтому все ветераны района проходили через нее. Лет пять назад она положила глаз на нашего дедушку. Он как раз тогда обращался к ней по поводу перерасчета пенсии. Рассчитала она психологически верно: старичок — божий одуванчик и, главное, смахивает на не вполне нормального, поэтому, если чего вызнает и пойдет жаловаться, то никто ему не поверит. В общем, сняла она со всех дедушкиных документов ксерокопии и у себя в отделе оформила бумаги будто бы вступила с ним в законный брак да еще и прижила от него трех детей. А спустя какое-то время она его, опять же на бумаге, похоронила, после чего стала получать пенсию по случаю потери кормильца. Долгое время так и продолжалось: старичок получал свою пенсию по возрасту, а его фиктивная вдова — свою. Каким-то образом информация просочилась и дошла до дедушки. Как всякий нормальный человек, он возмутился, только не мог никому доходчиво объяснить суть своих претензий. Так бы все и продолжалось, не прояви Вязов участие к пожилому человеку и не распутай клубок аферы, искусно запутанный сотрудницей Центра социальной защиты населения.

Арестовывать столь бессовестную женщину Виталий не стал, но уголовное дело в отношении нее по факту мошенничества возбудил. Оно получило огласку. Во всех Центрах социальной защиты провели соответствующие проверки и постарались принять меры, чтобы не допустить аналогичных обманов в будущем.

Петрович отметил инициативу, проявленную Вязовым, но еще раз напомнил, что основная задача Виталия — борьба с изготовителями «паленки» и не примнул дать три своих традиционных указания на букву «у»: улучшить, усилить, углубить.

 

НАШ   ВТОРОЙ   ЦЕХ

От оперов при любой власти ничего не зависело и всегда, главным образом, требовалось одно — работать. Поэтому смена руководителя областного управления напрямую никого из нас не касалась и была воспринята спокойно. Прежнего начальника УВД перевели в Москву, а на его место прислали «варяга», прежде руководившего милицией небольшой области, по численности населения сравнимой с одним районом нашего города. Среди слухов о причинах его назначения чаще всего звучала мысль, что специально искали нейтрального человека со стороны, не связанного здесь ни с какими финансовыми группами.

По большому счету нам внизу, «на земле», ни холодно, ни жарко от всех перестановок в верхах, поэтому смена главного милиционера облас­ти воспринималась с таким же равнодушием, как смена премьер-министра в Гвинее Бисау. Единственно Бородянский попытался придать этому событию значимость и запустил в массы слух будто бы новый начальник распорядился выписать всему гарнизону премию, чтобы на местах смогли обмыть его вступление в должность, однако, в виду полнейшей абсурдности такой информации, в бухгалтерию никто не пошел. Для нас всю вышестоящую пирамиду власти олицетворял Петрович, который выполнял функции конечного проводника и министерской, и президентской воли. От него одного зависело решение таких особо важных вопросов, как получение премий и званий, выбор времени для отпуска, а главное — общее благополучие службы. Петрович сознавал свое величие в нашем маленьком мирке, поэтому старался быть справедливым, но хвалил редко, чаще из его уст звучали три привычных требования на букву «у», и название пьесы Шатрова «Дальше, дальше…».

А «дальше» было то же, что и вчера, подтверждающее фразу «вся жизнь — борьба». Каждодневная борьба за показатели и с обстоятельст­вами. Даже работа наша называется борьбой с экономическими преступлениями. Удручает то, что, в отличие от спортивного состязания, победа в этой борьбе невозможна. Пересилить человеческую природу нельзя, экономические преступления существовали и будут существовать всегда, пока существуют люди. Каким бы совершенным не было человеческое общество, всегда найдется тот, кто наплюет на правила и законы ради обогащения. Но, если мы не в силах искоренить зло, то должны постараться хотя бы ограничить его.

Это в полной мере относится и к нашей с Вязовым работе по борьбе с бутлегерами. И хотя эта деятельность напоминает сражение с гидрой, у которой вместо отрубленной неизменно вырастает новая голова, но ру­бить их нужно. Хотя бы из принципа. В России  ежемесячно объявляется о ликвидации сотен подпольных цехов по выпуску фальсифицированных спиртных напитков. Однако возникает впечатление, что меньше их не стало. Выгодный криминальный бизнес вербует в ряды бутлегеров все новых и новых волонтеров. Мы с Виталием тоже внесли свою скромную лепту в милицейскую статистику по выявленным цехам и вскоре после первого, на Лесоторговой базе, сумели накрыть еще один. И в этом нам опять помог Профессор.

После того, первого цеха, Иванов получил от Вязова небольшую денежную премию, которую посчитал своим долгом немедленно пропить. Принять участие в этом процессе он предложил и нам, однако мы с Виталием вежливо, но твердо отказались. Регулярно и крепко пьющие люди, типа Профессора, обычно отказам от угощения только рады, считая, что им больше достанется. Поэтому Иванов на нас совсем не обиделся, накупил на всю премию водки и с превеликим удовольствием употребил ее один. Конечно, на это потребовалось время. Почти неделю, Профессор, словно настоящий ученый, ставил на своем организме опыты, выясняя какое количество сорокоградусной жидкости он сможет осилить за сутки. Естественно Иванов не успокоился, пока не выдул все, а потом несколько дней мучительно выходил из запоя. Но зато, когда вышел, снова активно включился в работу по поиску дешевой водки и денег на нее.

Есть в алкоголиках нечто романтично-первобытное. Первые люди на земле проводили все свои дни в охоте, чтобы насытить утробу. Забьют мамонта, устроят пиршество, а на следующий день снова копье в руки, и вперед. Так и жизнь нынешних язычников, приверженцев Бахуса, сводится к постоянному поиску алкоголя. Добудут бутылку, выпьют, отведут душу и вновь выходят на промысел. Эх, сколько же у нас по стране таких охотников, и какие огромные суммы наваривают на них бутлегеры.

В тот день Профессору не везло. Сначала он безрезультатно прогулялся по знакомым торговым точкам. Киоскеры считали, что все дивиденды за полученную от него информацию о ментовских подлянках уже выпла­тили, да к тому же сами после очередных штрафных санкций сидели на мели. Халявное угощение Иванову обломилось, а денег на законную кон­вертацию их в алкогольную продукцию не было.

Потом Профессор прогулялся возле гастронома. Встретил двух старинных приятелей с типичной для алкоголиков тоской в глазах. Они позвали Иванова с собой на дело — пошустрить по дворам и, если повезет, стянуть какое-нибудь бельишко, вывешенное на просушку. Однако, он не зря имел «погоняло» в виде ученой степени, до уголовщины никогда не опускался, а потому отказался. Правда, легальных способов раздобыть денег имелось не много. К тому же, во всех сферах, будь то погрузочно-разгрузочные работы у коммерсантов или сбор стеклотары, царила жесткая конкуренция. Штрейкбрехерство чревато жестоким битьем, а насилия миролюбивый Профессор не любил, особенно когда оно применялось к нему. Поэтому, поразмыслив, решил не рисковать и попытаться изыскать деньги каким-либо другим образом.

В тяжелых раздумьях он бродил по городу и повстречал еще одного старого знакомого по прозвищу «Чинарик», полученном им в незапамятные времена за привычку подбирать окурки. Чинарик давно уже опустился на низшую ступень социальной лестницы, превратился в бомжа, и теперь собирал не только окурки. Иванов застал его за занятием, когда тот тщательно рылся в помойке в поисках пропитания.

—  Привет, — поздоровался Профессор. — Как улов?

— А, чего тут путнего найдешь, — пренебрежительно махнул рукой Чинарик. — Сейчас люди экономят. Ничего путнего не выбрасывают. Чтобы приличной хавки добыть, нужно в центр ехать, где «новые русские» живут. Вот там, сказывают, лафа, на помойке чего только не сыщешь: и бананья чуть подгнившие и йогурт просроченный нераспечатанный и банки вздувшиеся со всякими консервами заморскими. Но тама своя мафия. Сказывают, один мужик с зоны откинулся, а жить негде, ну и сунулся за хавкой на одну помойку на Московской горке. Так местная мафия тама ему башку отрезала и в контейнер сбросила. А ты чегось, гуляешь?

—  Гуляю. Трубы горят, а остудить нечем.

— Ну так, чегось, пойдем похмелимся, — неожиданно предложил Чинарик.

—  А есть чем? — с надеждой воззрился на него Профессор.

— По твоему рецепту гуталином хлебушек помажем, оно глядишь и полегчает.

Чинарик достал из холщевой сумки необходимые ингредиенты, най­денные им на помойке, — железную банку крема для чистки обуви и зап­лесневелый в полиэтиленовом мешке хлеб. Да, было дело, действительно давным-давно в трезвые горбачевские времена именно Профессор научил его извлекать спиртосодержащую жидкость из сапожного гуталина. Процесс не представлял сложности. Требовалось лишь изготовить сэндвич в виде двух кусочков хлеба с прослойкой гуталина и положить его на батарею парового отопления. Потом, когда средство для чистки обуви пропитает хлеб, срезать почерневшую его часть, а остальную с содержанием спирта можно употреблять в пищу. В качестве негативных моментов такого вида пьянства отмечались: отвратительный сапожный вкус хлеба и пугающий черный окрас губ, которые потом трудно было отмыть. Поэтому способ не получил широкого распространения. Сам Иванов даже в самые тяжелые дни никогда им не пользовался, лишь демонстрировал другим. Тем более не захотел прибегать к нему теперь.

После знакомства с Вязовым Профессор ощутил, что поднялся над собратьями по стакану и приобрел значимость в глазах окружающих не только умением добывать спирт из средств бытового назначения, но и за счет очень ценных связей в милиции и торговле. Терять свой авторитет и опускаться до уровня Чинарика ему показалось унизительным, поэтому он гордо отказался от угощения.

Расставшись с приятелем-бомжом, Иванов пошел гулять дальше. Пошатнувшееся без своевременной дозы алкоголя здоровье настойчиво требовало поправки. Когда нет насущной пищи для тела, появляется пища для ума — размышления где раздобыть первую. Профессор хмуро морщил лоб и напрягал извилины, прикидывая у кого можно разжиться деньгами. Обращаться к Вязову не имело смысла, тот твердо дал понять, что нянчиться с ним не станет и предоставит субсидию только в обмен на информацию. Приятели-собутыльники заведомо были некредитоспособны. Оставалась надежда только на Зинку. Любовница была худо-бедно трудоустроена — мыла полы в подъезде, а значит имела постоянный источник дохода. Правда, в период последнего запоя Иванова между ними пробежала черная кошка, по какому-то незначительному поводу они повздорили. Но абстинентный синдром сильней мужской гордости, и Профессор решил отправиться на поклон к даме сердца.

Зинка оказалась дома. С женской чуткостью она сразу распознала фальшь в покаянии Иванова, но смилостивилась и снизошла к его проблеме. Вот только финансовые возможности ее оказались ограниченными. Собрав всю наличность в доме, она с трудом наскребла 15 рублей с ко­пейками. Впрочем, это было уже что-то, и Профессор начал размышлять, как наиболее эффективно использовать данные денежные средства. И тут Зинка снова пришла на помощь. Она сообщила, что знает место, где на 15 рублей можно выпить, да еще и закусить пельменями. Якобы одна из ее подруг устроилась работать в частный пельменный цех, рядом с кото­рым имеется забегаловка, где водку по демпинговым ценам продают на розлив вместе с дешевой закуской. Вот только ехать туда нужно с пересадкой на окраину города. Но такими трудностями настоящего пьяницу не испугаешь. Профессор воспрял духом. В общественном транспорте он блистал красноречием. В результате их высадили из автобуса всего один раз, и они бесплатно добрались с Зинкой до нужного места.

Дешевая забегаловка располагалась у черта на куличках, зато ока­залась не сказкой, а самой настоящей явью. Меньше чем за десятку Иванов и Зинка получили два по сто водки, да еще и по горсти пельменей на бумажных листочках на закусь. Это был настоящий праздник души, а то, что водочка явно паленая и пельмени жестковаты — сущая ерунда. Гораздо хуже, что для повторения праздника в том же объеме не хватало всего около двух рублей. Профессор принялся уговаривать Зинку поискать подругу, которая трудилась где-то рядом, и перехватить у нее недостающую сумму в долг. Любовница мялась недолго. Она подошла к продавщице и спросила, где ей можно увидеть подружку из пельменного цеха. Продавщица пытливо оглядела ее, но, не обнаружив в облике посетительницы ничего подозрительного, сказала, что малость освободится и позовет. Действительно, примерно через четверть часа в забегаловке нарисовалась подруга. Зинке она обрадовалась. Согласилась добавить ей недостающую сумму и сама изъявила желание принять стопочку, только от пельменей отказалась, сославшись, что не любит их.

На обратном пути Профессор не мог нахвалиться на такую замечательно дешевую распивочную. Зинка, похоже, малость приревновавшая его к подруге, усмехнулась и заметила:

— Как баба, раскудахтался. Дешево, дешево! Поди не в убыток себе торгуют. Водку, если хочешь знать, они на заднем дворе льют. Мне подруга сказывала.

Профессор призадумался. Перед ним появилась дилемма: или оставить эту точку для себя, в надежде навестить ее снова, или же сдать ее Вя­зову. В конце концов, он доказал, что достоин ученой степени и принял поистине соломоново решение — решил дать наводку Вязову, получить от него за это на водку, и, пока опера не накрыли цех, успеть напиться еще раз дешевой “огненной водички” в этой забегаловке. Сказано — сделано. Галантно, проводив даму-спонсора до подъезда, Профессор ринулся к телефонной будке — звонить Вязову.

Судя по информации, цех на окраине не был большим, поэтому мы не стали привлекать другие службы и решили обойтись своими силами.

На дело отправились втроем: Бородянский, Вязов и я. Первый был незаменим при проверке торговых точек, а поскольку мы знали, что па­ленкой потчуют местных жителей в распивочной, то имелись все основания заняться и ею.

Сначала мы проехались мимо забегаловки и осмотрелись. Распивоч­ная находилась в небольшом деревянном доме, типа сарая. Я нисколько не удивился, если бы узнал, что раньше на ее месте располагался пункт по приему стеклотары или утильсырья. За торговой точкой проходил длинный, высокий забор, поверх которого виднелся второй этаж коттеджа из красного кирпича и две крыши больших надворных построек.

Закончив короткую рекогносцировку, мы вылезли из машины и напра­вились в распивочную. Внутри нее царили антисанитария и полнейший пофигизм в отношении установленных правил торговли. Явно, что строгие инспектора санэпиднадзора и других контролирующих органов не ведали о столь экзотической точке общественного питания, где самым натуральным образом плевали на все. Как на пол, так и на нормативные акты контролирующих ведомств. У продавщицы не было никаких документов, о санитарных книжках и сертификатах качества она не имела ни малейшего представления и, вероятно, считала главным назначением бумаги — заменять одноразовые тарелки.

В арсенале у Бородянского имелся традиционный прикол. При про­верке общепитовских заведений он любил хмуро вопрошать:

—  А почему у вас вилки для рыбы отсутствуют?

Обычно заведующие производством сразу начинали оправдываться и лишь спустя какое-то время до них доходило, что проверяющий шутит.

Здесь бы такой номер в принципе не прошел. Столовые приборы: вилки, ножи и ложки в обиходе закусочной не использовались вообще! Правда, их здесь и мыть было негде, а посетители отлично обходились руками.

Продавщицу наш визит, похоже, не на шутку напугал. Она растерялась, побледнела и только толдычила, мол я не я и хата не моя. Все стрелки она перевела на хозяйку заведения по имени Фаина, которая с ее слов в настоящее время находилась в коттедже за забором.

Бородянский напевая: «Фаина, Фай-на-на, ой получишь у меня!», направился к черному ходу, ведущему во внутренний двор. Он резко распахнул дверь, но тут же быстро закрыл ее обратно и, обернувшись, сообщил нам:

— Там собачки гуляют.

— Ну и что? — спросил Вязов.

— Но они кушают лошадь!

Виталий не стал больше ничего выяснять, а отодвинув Пашку с дороги, решительно за дверь. Мы с Бородянским последовали за ним.

Обстановка во дворе вполне бы могла послужить декорациями к какому-нибудь фильму ужасов. Весь двор был испещрен лужами крови. А в центре его валялась конская голова, в которую с аппетитом вгрызалась пара бультерьеров. Заметив нас, они подняли оскаленные морды, с которых капала на землю кровь, и угрожающе зарычали. Мы все трое, словно по команде, полезли  к подмышечным кобурам. Вид пистолетов не произвел на песиков абсолютно никакого впечатления. По-видимому, они просто еще не знали, что это такое, а потому не боялись. Продолжали скалиться и рычать, вероятно, раздумывая что вкуснее: конина или мы. Мы тоже не спешили предпринимать активные действия, но что-то делать было нужно, не век же торчать на одном месте.

Виталий с легким щелчком снял табельного «макарова» с предохранителя и распорядился:

— Ладно, пошли. Если псы бросятся, будем бить сразу на поражение.

К счастью, губить живых тварей не понадобилось. Из коттеджа вышла хозяйка, которая пинками и матерками загнала собак в конуру.

Ну а потом ей пришлось устроить экскурсию непрошеным гостям, то бишь нам, по своему имению. Коттедж ее в сравнении с дворцами многих руководителей предприятия нашего города, выглядел скромно, поэтому мы оставили его на потом и предложили начать осмотр с надворных построек.

Наверное, эти постройки раньше использовались под склады, поэто­му вид имели основательный и добротный, а окна в них отсутствовали. С явной неохотой Фаина завела нас в первую.

И мы сразу нашли то, за чем пришли. В помещении стоял густой пьянящий спиртовый дух, а два угрюмого вида мужичка посредством пластмассовой трубки и воронки наполняли прозрачной жидкостью батарею бутылок. В наличии присутствовал весь обычный антураж, свойственный подпольному бутлегерскому производству: 50-литровые пластиковые бочки со спиртом, стеклотара в ящиках, примитивный ручной станок для укупорки. В сравнении с автоматизированным производством на Лесоторговой базе это представляло собой убогое зрелище, но свою функцию выполняло. Ящиков десять мужички до нашего прихода успели изготовить.

Вязов с Бородянским оставили меня описывать словами увиденную картину в протоколе осмотра места происшествия, а сами проследовали с хозяйкой в другое помещение.

Хорошо, что я не пошел с ними. Иначе моя чувствительная натура могла подвергнуться очень негативным эмоциям. Во втором помещении тоже располагался цех, только не водочный, а пельменный. Несколько женщин сноровисто раскатывали сочни и лепили приятные на вид изделия традиционной русской кухни. Фарш готовили там же, пропуская через мя­сорубку, не что иное, как конину. Голова лошади валялась во дворе, а остальные разделанные  части животного находились  в пельменном цехе в качестве сырья для  фарша.

Когда Вязов рассказал мне о втором цехе и предложил полюбоваться на него, я на отрез отказался. Сказал, что утром вкусно плотно по­завтракал, поэтому не хотел бы, чтобы это оказалось напрасным.

Закончив осмотр помещения, мы наскоро опросили тружеников пель­менного и водочного участков, выписали им повестки на завтра, опечатали цеха, забрали с собой хозяйку и отбыли в РОВД для дальнейшего разбирательства.

Фаина в отношении своей незаконной предпринимательской деятельности практически не запиралась. У меня сложилось впечатление, что у женщины накипело на сердце, поэтому ее рассказ напоминал собой настоящую ис­поведь, которая длилась не один час. В вкратце смысл ее сводился к следующему:

Родилась Фаина в небольшом казахском городке. Там же выросла и замуж вышла. Жили они с супругом, поживали, добра наживали и никому не мешали. Только злоба людская и зависть к их достатку многим спать мешали. А еще после развала СССР в городке этом развилась система притеснений по национальному признаку. Фаина с мужем хоть были тата­рами и мусульманами, а все равно считались русскими. Сначала мужа подвели на работе под сокращение, а потом и ее. Решили они перебраться в Россию. Деньги, слава аллаху, у них были, а после продажи в Казахстане квартиры, машины и дачи еще прибавились. Хватило на покупку коттеджа у нас городе и на обустройство на новом месте. Все бы ничего, да вот мужа перемены повергли в депрессию. Затосковал он и начал крепко закладывать за воротник. Пока Фаина крутилась, как белка в колесе, налаживая хозяйство и быт, мужик превратился в тихого алкоголика. Она его душевных переживаний не поняла и предложила развод. Муж разводиться не стал, только в один прекрасный день в отсутствие жены собрал чемодан, все личные деньги в доме и перебрался к другой женщине. Той, которая поняла. Фаина не стала плакать и рвать на себе волосы от горя, а еще пуще ударилась в работу. Ее деловая активность могла бы вызвать уважение, если бы не одно «но». Она слишком жадно любила деньги. Получать лицензию? Зачем выбрасывать на ветер кровно заработанные. Платить налоги? Хрен вам! Экономить она старалась на всем. На рабочих, на домработнице, которая мало того, что готовила еду и прибиралась в доме, так еще торговала в распивочной. Идея с кониной в качестве сырья для пельменей была из той же оперы. Фаина, не жалея ни сил, ни времени, моталась по деревням и скупала конину. За счет того, что в народе этот вид мяса не пользовался спросом, приобретала она его за копейки, что существенно снижало себестоимость пельменей. Экономия — хорошее качество, но когда она становится самоцелью, то неизбежно обрекает весь бизнес на неудачу. Топорно изготовленную фальсифицированную водку у Фаины отказывались брать на продажу даже самые непритязательные коммерсанты. Поэтому она вынуждена была ограничить рынок сбыта местным поселком и торговать водкой на розлив. Причем, для конкурентноспособности продукции пришлось снизить цену на нее до минимума. Пельмени по чужим сертификатам она пыталась сдавать в магазины города. Там брали, но вскоре после многочисленных нареканий покупателей, отказывались с ней работать. В общем, из-за жадности Фаина сначала создала себе трудности с реализацией, а потом — проблемы с законом.

Такого вопиюще незаконного предпринимательства в нашей практике еще не было. Скорая перспектива для Фаины оказаться на скамье подсу­димых сомнений не вызывала. А пока, чтобы она спокойно смогла пораз­мыслить и понять, что с таким пофигизмом бизнес делать нельзя, а экономить на лицензиях и разрешениях — себе дороже, Бородянский отп­равил ее в камеру на трое суток.

Фаину увели в ИВС, а у нас троих, причастных к этому, спонтанно возникло желание расслабиться и посидеть за бутылочкой качественной водки. Неважно, кто первый внес данное предложение. Важно, что оно выражало общее настроение и было принято без процедурных проволочек.

После всех тех мерзопакостей, которых  насмотрелись  в хозяйстве Фаины, мы очень внимательно подошли к оценке качества выпивки и закуски. Водка и колбаса перед употреблением были подвергнуты нами тщательному визуальному и органолептическому исследованию. Да  и потом, в процессе застолья не раз поминали задержанную.

—  Ну, блин, надо же мне было с вами поехать. Я на кухню стараюсь не заходить, когда жена рыбу или птицу разделывает, а тут на такое  безобразие нарвался! Теперь мне воспоминания о ее пельмешках надолго аппетит подпортят. Как бы вообще в вегетарианца не превратиться. Я раньше в магазине предпочитал брать домашние пельмени, а после сегодняшнего дня буду брать только фабричные! — заявил я.

—  Не известно еще из чего их на мясокомбинате делают, — усмехнулся Вязов.

—  Но не из конины же!

—  А что ты имеешь против конины? — спросил Бородянский.

—  Я против нее ничего не имею. Просто я ее не ем.

—  А свинину? — снова задал вопрос Пашка.

— Свинину ем. И с большим удовольствием. Даже, можно сказать, люблю ее.

— Вот видишь. А мусульмане наоборот свинину не едят, а конину любят. Свинью они считают грязным животным. Кстати, не без оснований. А лошадь, напротив, очень чистое животное. Она, например, воду из грязной лужи пить не станет.

—  У каждого народа свои привычки. Ежели бы Фаина казахов своими пельменями потчевала – это одно, а русских не надо, у них кухня имеет свои традиции. Не зря Кутузов обещал заставить французов конину жрать, имея в виду, что в этом есть нечто унизительное.

Мне показалось, что Бородянского я переспорил, но тут вмешался Вязов:

—  Знаешь, Игорь, конину я ел и ничего унизительного в ней не заметил. Как-то по молодости я ездил отдыхать в Казахстан на турбазу и попал там на какой-то местный праздник. Главное блюдо на ковре (столы отсутствовали) было бешбармак из конины. Посреди комнаты стоял большой казан,  в нем по краям большие куски вареного теста, а в середине не менее большие куски вареной конины. Кушать это блюдо положено руками, а добрый хозяин еще берет, прямо скажем, не очень чистыми пальчиками из середины самые жирные куски мяса и подкладывает их поближе дорогим гостям. Признаю, что перед тем, как попробовать, пришлось преодолеть некий внутренний барьер. Но зато потом оказалось, что бешбармак из конины — отличный закусон. Под него водочки можно принять немеряно.

—  Да ну вас, конеедов, — махнул рукой я. — Давайте лучше выпьем.

 

Домой я пришел довольно поздно. Жена уже легла в постель и при моем появлении сонливо буркнула:

—  Если будешь ужинать, свари себе пельмени.

—  Не хочу пельменей! — отрезал я.

—  Чего так, — удивилась жена.

—  Да так, кое-что вспомнил.

Сон у жены уступил место любопытству. Она включила ночник и уставилась на меня:

—  Что вспомнил?

Рассказывать ей страшные истории на ночь не хотелось, и я брякнул первое, что пришло на ум:

—   Юмореску одну вспомнил. Идет джентльмен по улице, вдруг ему на цилиндр падает пельмень. Он поднимает глаза вверх и видит в окне третьего этажа симпатичную леди. Она, извиняясь, говорит: “Простите, сэр. Я варю пельмени, а они, заразы, такие скользкие!” Джентльмен приподнимает головной убор и учтиво говорит: “Какое счастье мадам, что вы не варили лошадь, иначе мой цилиндр пострадал бы сильнее.

Жена английского юмора не оценила. Подозрительно взглянула на меня и процедила:

—  Опять напился!

Потом выключила ночник и отвернулась к стене.

 

ВИЗИТЕР   И   ВИЗИТЕРША

Чего греха таить, действительно милиция часто футболит заявления граждан. Но дело тут не в том, что такая игра нравится тем же операм ОБЭП или они полные бездельники, увиливающие от работы. Перспективное заявление, в котором усматриваются реальные признаки состава преступления, никто пинать в другое подразделение не станет. Но таких “заяв”, в лучшем случае, из десяти одно. А поскольку остальные девять представляют собой банальную жалобу на бессовестного должника и содержат лишь гражданско-правовые отношения, то все они для опера ОБЭП бесперспективны. А потому превращаются для него в подобие общественной нагрузки, которую лучше переложить на плечи соседа. Вот и начинается футбол. Сначала происходит быстрая перепасовка заявления от одного райотдела к другому. Благо, партнера для паса найти нетрудно. Основания для переадресовки заявления по территориальности можно отыскать почти всегда. Обычно пострадавшая фирма расположена в одном районе города, фирма-должник зарегистрирована в другом, а фактически находится в третьем, передача денег или товара осуществлялась в четвертом. Красивую распасовку, присущую московскому “Спартаку”, переброска заявления из одного райотдела в другой совсем не напоминает. Это, скорее, нудное тренировочное упражнение “квадрат”, в котором четыре опера, шлифуя технику, перепасовывают материалы друг другу, а между ними беспомощно мечется заявитель.

Конечно же, это нехорошо. Некрасиво. И заявителя жалко. Только оперов тоже можно понять и пожалеть. Их сотня на полуторамиллионный город. При нынешнем повсеместном бардаке они все равно физически  могут разобраться с тысячами конфликтных ситуаций, ежемесячно возникающих между субъектами предпринимательской деятельности, а им при этом нужно заниматься и своей основной работой – выявлять преступления. В датском королевстве не все ладно, а у нас — все не ладно.

 

Вернувшись от секретаря и получив от него пачку заявлений, я уселся за стол и начал раскладывать из них пасьянс. “Так, это можно отправить туда, это нужно запулить сюда, м-да, а это прошло полный круг и остановилось на мне. Кто последний, тот и папа. Придется им заниматься самому”. В этот момент мое занятие прервал телефонный звонок Петровича. Он просил найти Вязова и вместе с ним зайти к нему в кабинет. Едва я положил трубку, как на пороге возник Виталий, тоже вернувшийся от секретаря с кипой материалов.

—  Пойдем, шеф к себе зовет, — сказал я.

 

В кабинете у начальника сидел незнакомый мужчина в “зеленой” форме армейского образца  с майорскими погонами.

— Присаживайтесь, — кивнул нам Петрович и ввел в курс дела:- Вот к нам товарищ приехал из Управления материально-технического и хозяйственного обеспечения по поводу изъятой водки. Виталий Иванович, опишите в двух словах ситуацию с ней.

Вязов вздохнул и начал описывать:

—  Ситуация с изъятой водкой оставляет желать лучшего. Мы вывозим ее на базу по улице Малахитовой, отведенную распоряжением городской Администрации для хранения изъятой алкогольной продукции, и сдаем там на ответхранение до принятия решения по материалу. В последнее время мы эту базу своей водкой, можно сказать, завалили. Пока там водку на ответхранение еще берут, но скрепя сердце. Для руководства базы это лишняя обуза. В общем, проблемы есть, и много. Ликероводочный завод “самопал” на переработку тоже не горит желанием принимать. Ему проще новую изготовить, чем с этой возиться.

—   Понятно, — деловито отметил майор и повернулся к Петровичу.

Но в это время зазвонил прямой телефон начальника РОВД и тот вынужден был отвлечься от беседы. Он снял трубку и начал объяснять какой-то материал. Пока наш шеф был занят, я полюбопытствовал у майора:

—  Говорят, ваш начальник УМТиХО большой шутник и любит накладывать на документы прикольные визы?

Гость с недоумением взглянул на меня и пожал плечами. Странно. Фоменко мог кое-что присочинить для красного словца, но его байки всегда  имели под собой основу реальных событий. Между тем, Петрович закончил телефонный разговор, положил трубку и повернулся к нам с Виталием:

—  Так вот, ребята, к нам приехал начальник склада  УМТиХО, — шеф кивнул в сторону гостя, — чтобы избавить вас от забот.  Он предлагает отвозить конфискованную водку к себе на склад, а так же перевезти туда и уже изъятую вами. Вязов внимательно оглядел майора и неожиданно произнес:

—  Владимир Петрович, извините, а вы документы у товарища видели? Вопрос стоит о солидных материальных ценностях, и лично я хотел бы точно знать — с кем мы имеем дело?

Гость обиженно поджал губы, а потом высокомерно глянул на Виталия и положил перед собой на стол открытое удостоверение. По документам он значился майором внутренней службы Бруевичем, начальником военного склада УМТиХО.

— Можно узнать, какое отношение имеет военный склад к водке, — задал резонный вопрос Петрович.

—  Пришлось гостю обьясняться. В результате выяснилось много интересного. Оказалось, что товарищ Бруевич работает в нашем УМТиХО только третий день, поэтому еще не успел познакомиться с чувством юмора своего теперешнего шефа, а еще, что он является человеком из команды нашего нового генерала и приехал по его приглашению из города N-ска. Также выяснилось, что наш новый генерал – большой души человек. Едва приступил к своим обязанностям, а уже проявил заботу о личном составе. Чтобы каждый сотрудник гарнизона в отдельности не маялся думой куда ему пристроить изьятую фальсифицированную водку, генерал решил взять эту заботу на себя и организовать ее централизованное хранение на складе УМТиХО. А для решения этого вопроса специально перевел к нам в город Бруевича и поставил его начальником военного склада. Вообще-то, УМТиХО подчиняется непосредственно Москве и все назначения руководителей в данную систему осуществляются из столицы, но должность начальника военного склада благодаря каким-то инструкциям составляет исключение, кандидатов на ее замещение утверждает начальник нашего УВД. Данный склад располагает большой площадью, раньше он был под завязку набит разным добром, но в последние годы все материальные ценности куда-то разошлись, и теперь  пустовал. Генерал принял решение использовать его под изьятую водку и возложил на Бруевича обязанности решать все проблемы  по ее вывозу, хранению и сдаче на переработку.

Разобравшись в сути вопроса, мы не могли не поблагодарить товарища Бруевича, который уже на третий день своей работы в нашем городе нашел время и лично приехал, чтобы облегчить наш труд, а также выразили мнение, что новый генерал начинает свою деятельность здесь весьма толково и дай бог ему и дальше действовать в том же ключе.

Бруевичу наши комплименты пришлись по сердцу, он остался доволен встречей и пообещал, что сам организует вывозку и погрузку-разгрузку изьятой нами водки с базы по улице Малахитовой, чтобы не беспокоить нас и не отрывать от важной работы по борьбе с экономической преступностью.

 

В этот день заняться разбором полученных заявлений мне так и не удалось. Едва мы с Вязовым вернулись в кабинет, как к нам заявилась Жанна в сопровождении подруги, к которой весьма подходила поговорка: “ни что так не украшает женщину, как перекись водорода”. Это я к тому, что подруга была блондинкой, но явно не по природе, а по желанию, о чем свидетельствовали черные корни волос. Сама Жанна куда-то торопилась, поэтому рассиживаться не стала. Попросив нас оказать Виолетте (так звали подругу) всяческое содействие, она вскоре отбыла, одарив на прощание Виталия страстным поцелуем. То был показушный жест, предназначенный для демонстрации Виолетте чьей собственностью является данный мужчина, поскольку та сразу положила на него глаз. Впрочем, сам Вязов вряд ли давал последнее время Жанне повод для ревности. Происшествие, когда она оказалась в заложниках из-за интереса жуликов к его персоне, создало у Виталия определенный комплекс вины. Он всячески старался заботиться о Жанне и оказывал ей повышенное внимание.

После ухода Васьковой, Виолетта быстро освоилась в милицейских стенах. Похоже, в любой обстановке она чувствовала себя уверенно и раскованно. Вихляющей походкой манекенщицы она прошлась по кабинету, изучила календари на стенах, вид из окна и принялась рассматривать фигурку иностранного полицейского в бочке на сейфе у Вязова. Естественно, у нее сразу возник вопрос: почему полицейский сидит в бочке? Не мудрствуя лукаво, она попыталась извлечь его из нее. И тут случился обычный в таких случая казус. Мало того, что полицейский оказался без штанов, так он еще выпустил струю и обильно оросил одежду нашей гостьи. Виолетта с визгом интуитивно отпрянула от писуна и свалилась на колени к Вязову. Тот невозмутимо предложил ей пересесть и изложить цель визита.

Виолетта начала издалека. С начала 90-х, когда она променяла работу нормировщицы на заводе на профессию челночницы. Я не знаю всех сложностей, с которыми приходится сталкиваться торгующим на наших рынках китайским и вьетнамским челнокам, но о проблемах российских челноков слышал не единожды, поэтому отношусь к представителям этой профессии с уважением. Но все эти драматические перипетии своей судьбы рассказывались гостьей в сущности лишь для того, чтобы настроить нас на нужный лад. Хотя надо признать, Виолетте это удалось. Мы прониклись сочувствием к ней, продравшейся через тернии дальних дорог до материализации мечты — обладания маленьким павильончиком на  нашем местном вещевом рынке.  Теперь она непосредственно перешла к делу и живописала, как воплощение ее мечты оказалось под угрозой краха из-за козней администрации рынка. Особенно от нее досталось директору по фамилии Зубарский. Ее гневную тираду, посвященную произволу данного господина для краткости можно свести к цитате из песни Александра Новикова, точнее, словам, вложенным им в уста некоего кавказского торговца: “Дыректор рынка надо сразу рэзат! Совсэм нэт совэсть, сколько нэ давай”.

В общем, проблема Виолетты сводилась к следующему: директор рынка поставил ей ультиматум убирать свой лоток к чертям собачьим или переезжать в построенный им модуль и спокойно торговать дальше. Модуль – это, можно сказать, уже маленький магазин, а свой магазинчик – это то, к чему стремилась душа Виолетты всеми своими фибрами. Вот только зараза-директор зарядил в качестве платы за павильон весьма кругленькую сумму, что, по мнению челночницы попахивало беспределом, так как красная цена ему была минимум в два раза меньше.

Нужно отдать посетительнице должное. Расписав свои челночные мытарства, она психологически  верно воззвала к нашим мужским сердцам, которые по идее должны учащеннее забиться от праведного гнева за несправедливо обиженную женщину и от желания ей помочь. Увы, Виолетта попала не в то место, где благородные чувства ставятся во главу угла. Скажем, если бы она попала вместо ментовского кабинета в Корнуольский замок на собрание рыцарей Круглого стола, то, без сомнений, после ее драматического повествования, все воины, от бесстрашного сэра Ланселота до хвастливого сэра Кея, бросились бы седлать коней, чтобы пронзить копьем негодяя Зубарского.

Но мы с Вязовым не первый год носили погоны и отлично знали золотое правило ментовки: не поддаваться эмоциям и не брать слов на веру. Лично я четко уяснил для себя это правило в первую же неделю своей работы в райотделе. Тогда еще существовала порочная практика — периодически направлять оперов исполнять обязанности помощников дежурного. О том, какая буря человеческих страстей ежесуточно разыгрывается в дежурных частях райотделов, разговор особый, а урок относительно недоверия я извлек из одного не особо значительного эпизода.

 Около полуночи в нашей дежурке появилась девушка. Прекрасное юное создание, хрупкое и непорочное, словно божественная неяда, с большими голубыми глазами, полными слез. Дрожащим от горя тоненьким голоском девушка поведала, что ее изнасиловали два негодяя. Я с молодым пылом вскочил и предложил дежурному самолично поехать за подонками и размазать их по стенке.

—  Погоди, — осадил меня дежурный, поседевший за долгие годы, проведенные за своим пультом. — Машины все на выезде. Ночники вернуться с “грабежа”, съездишь с ними и привезешь насильников. А пока возьми с потерпевшей заявление и объяснение. Я усадил несчастную девушку за стол, принес ей стакан воды и помог ей изложить на бумаге, как два подлых “кобелино” – сторож и грузчик молочного магазина насильственным образом обесчестили юную продавщицу,  нашу потерпевшую.                                                                                                                                           

—  Написали? — спросил дежурный.

Я кивнул.

—   Ну, давай сюда, посмотрим.

Я протянул ему листы бумаги.

— Так, 18 лет уже исполнилось, — деловито отметил дежурный, и вдруг, мягко, по отечески обратился к потерпевшей: — Дочка, и как же так тебя угораздило?

Ощутив исходящую от него волну доброты, девушка вновь всплакнула и, размазывая слезы по щекам, опять начала пересказывать обстоятельства происшедшего, только более подробно и жалостливо. А в какой-то момент неожиданно брякнула:

—  Они же мне даже расписку дали! А сами обманули!

И безутешно зарыдала.

Дежурный ласково погладил ее по головке:

—   Ладно, дочка, успокойся. Накажем мы их по всей строгости  Закона. А что за расписка-то такая?

Девушка, всхлипывая, извлекла из сумочки клочок бумаги и положила перед ним. Он прочитал, тяжело вздохнул и протянул расписку мне. Я не зразу вник в смысл текста, пришлось перечитать раза на три, чтобы вся картина происшедшего стала мне ясной и понятной.

Два обалдуя – сторож и грузчик засиделись вечером в молочном магазине с молоденькой продавщицей. Наверняка, и бутылочку чего покрепче кефира раздавили, а потом со скуки принялись флиртовать с девчонкой. Примерно так:

—  Крошка, а слабо тебе с нами переспать?

 —  Слабо!

—  А за деньги?

—  А за сколько?

—  За полтинник.

—  Слабо!

—  А за стольник?

—  Слабо!

—  А за стольник с каждого?

—  Ладно. Только пишите расписку.

Обалдуи, не долго думая, нацарапали, что они – такой-то и такой-то обязуются переспать с такой-то и оплатить ее сексуальные услуги в размере ста рублей каждый. Конечно они выполнили только первую часть договора и заявили, что на счет оплаты пошутили. Однако девушка посчитала, что такими вещами не шутят, и поспешила в милицию.

Дежурный наряд, вернувшись с “грабежа”, скатался все же в молочный магазин, доставил грузчика со сторожем, всыпал им по первое число и закрыл в камере. Только я с “ночниками” не поехал, испарился куда-то мой благородный порыв. Обалдуи поступили, конечно, подленько, но не настолько, чтобы сгнить в тюрьме. Только расписка спасла их от вилки между пятью и пятнадцатью годами лишения свободы, которую предусматривала тогда санкция статьи 117 УК РСФСР за групповое изнасилование.

 

Недоверие и черствость ментов давно уже стали притчей во языцех, но когда дело касалось Вязова, тут никогда нельзя было загадывать наперед. Подводить Виталия под схемы и рамки – занятие заведомо неблагодарное. А если дело касается пары прекрасных женских глаз, то его поведение становится просто непредсказуемым. Он может превратиться в благородного паладина, готового на все, чтобы спасти даму или в холодного бездушного мента, если вознамерится отправить ее в тюрьму. Поэтому я с любопытством поглядывал на Вязова, ожидая, как он прореагирует на рассказ и чары нашей гостьи. Виталий помолчал, подумал и произнес:

—  Виолетта!

  —  Можно на “ты” и просто Виола, —  заметила она.

—  Виола! Так что же ты от нас хочешь?

Сложнее всего отвечать на прямые вопросы. Блондинка так и не смогла доходчиво объяснить чего она хочет, зато смогла конкретно сказать чего не хочет. Не хочет крови Зубарского, не хочет прекращать свою деятельность на рынке, не хочет писать официальное заявление, а самое главное – не хочет платить семьдесят пять тысяч за модуль. После этого нам уже не составило труда уяснить, что же она ждет от нас – мы должны неофициально надавить на администрацию рынка, чтобы она скостила Виолетте плату за павильон, а еще лучше совсем отказалась от таковой, чай не обеднеет.

Но самое интересное началось дальше. Вязов неожиданно вступил в торг с профессионалкой по этой части, поднаторевшей в искусстве сбивать и поднимать цену на рынках многих стран. Я просто открывал новые таланты у своего товарища. Он торговался с прижимистостью габровца, напором кавказца и хитростью еврея. Но Виолетта была весьма и весьма достойной соперницей. Они оживленно спорили около получаса, после чего достигли консенсуса и, похоже, оба остались довольны. Виталий заполучил перспективного свидетеля, а Виолетта заручилась обещанием, что уплаченные ею деньги за павильон, которые пройдут “черным налом”, будут ей возвращены.

 

КОММЕРЧЕСКИЙ  ПОДКУП  ДИРЕКТОРА  РЫНКА

Существует старая восточная поговорка, которая звучит примерно так: “сколько ни говори слово “халва”, а во рту слаще не станет”. В России с разных высоких трибун обожают гневно произносить слово “коррупция» только горько от этого никому не становится. Государственная дума рожает закон о коррупции уже 9-й год, и, судя по всему, в ближайшем обозримом будущем этот процесс не завершит. Таким образом, законодательно оформленного такого явления, как коррупция у нас нет. Примерно так же,  при социализме отсутствовала проституция.

Законодательство у нас вообще имеет привычку запаздывать лет эдак на “дцать”. В результате даже появился термин, характеризующий положение дел в конце 80-х-начале 90-х – “правовой беспредел”. Отсутствие правового регулирования в те годы со стороны государства можно проиллюстрировать на одном небольшом примере. Государство, выпустив из под своего крыла банки и заводы, фактически предоставило их руководителям индульгенцию от греха взяточничества. Управляющий коммерческим банком или директор приватизированного предприятия мог сколько угодно много и часто “брать на лапу”, заведомо зная, что ему за это ничего не будет. Так продолжалось до введения в 1996 году нового уголовного кодекса, который ограничил мздоимство руководителей коммерческих предприятий и организаций статье 204 “Коммерческий подкуп”.

Закон – главное оружие для борьбы с преступностью. Но нужна еще политическая воля, чтобы привести его в действие и умелые руки, чтобы обращаться с ним.

 

Парадокс, но в оживленном многолюдном месте не всегда лучше вести наблюдение за объектом, нежели в пустынном. Мы трое: Вязов, Кузнецов и я стояли на вещевом рынке и следили за небольшим двухэтажным зданием администрации, куда зашла Виолетта. И как ни странно, ощущали, что торчим  на этом шумном торжище, словно три тополя на Плющихе. Дело в том, что весь народ, за исключением продавцов, находился в движении. Люди, подобно ручьям текли мимо лотков и торговых модулей, время от времени лишь замедляя движение, чтобы прицениться и сделать покупку, а нам нельзя было покидать занятую позицию, чтобы не упустить момент, когда Виолетта выйдет. Близстоящие лотошники, цепко просеивающие взглядами покупателей, стали уже давить косяка на нас, а Виолетта будто провалилась. А тут еще, как на зло, перед нами возник Эдька Каминский.

В жизни Эдика имелся незначительный период, когда его занесло на работу к нам в отделение. Именно занесло, поскольку вся остальная его трудовая биография была тесно связана со спортом. До милиции он был инструктором по физкультуре и спорту на одном из заводов, а после – вырос до директора спорткомплекса. Предыдущая наша встреча имела место год назад, и помнится, что мы тогда расстались крайне недовольные друг другом, можно сказать, врагами. Поэтому теперь нарочитая радость, которую выражал Каминский от встречи с Вязовым и мною выглядела противоестественной. Впрочем, фальши в его чувствах, может быть, и не было. Просто Каминский принадлежал к той породе людей, которые сегодня подкладывают вам свинью, а завтра лезут обниматься, причем делают и то и другое совершенно искренне.

Не обращая внимания на нашу холодность, Эдик начал рассказывать о новых поворотах своей судьбы. Пожаловался на то, что из директоров спорткомплекса его выперли. Ничего удивительного в том для нас не было. Он поставил не на ту лошадь и проиграл. Руководить спорткомплексом его трудоустроил Джавдет. Поэтому относительное благополучие Каминского всецело зависело от благополучия этого вора в законе. После того, как Колчедан установил контроль над всеми предприятиями Джавдета, все их прежние руководители были уволены без выходного пособия. Не стал исключением и Эдька, его вышвырнули на улицу одним из первых. Каминский не пошел на биржу для безработных и решил, что, раз деятельность, связанная со спортом, не приносит ему удачи, вновь направить свои стопы к поприщу по охране порядка. Мы с удивлением узнали, что теперь он директор частного охранного предприятия и по совместительству начальник службы безопасности вещевого рынка. Администрация явно сделала большую ошибку, хранитель безопасности из Эдьки был никакой. Но причину ее промашки мы понимали – Каминский всегда умел себя подать в лучшем виде и обожал козырять своим ментовским прошлым.

Чтобы отвязаться от Эдика, Виталий сослался на неотложные дела. Каминский вдруг насторожился.

 — А вы это, по работе здесь или просто так? — спросил он.

—  Просто так. Штаны пришли Игорю покупать! — отрезал Виталий.

—  Втроем? — удивился Эдька.

—  Ага. Игорь покупает, я помогаю выбирать, а Виктор (он кивнул в сторону Кузнецова) сбивает цену, он классно торгуется. Купить штаны при нашей зарплате – это очень ответственный поступок. Тут ничего нельзя пускать на самотек.

— Совершенно верно, — согласился Каминский. — Однако, ребята, вам очень повезло, что вы встретили меня. Пошли, сейчас все организуем в лучшем виде.

Эдик чуть ли не насильно увлек нас к торговым рядам и подвел к столику с турецкой джинсой. Смуглый, торговец лет сорока при виде Эдьки преувеличенно радостно заулыбался. А тот, наоборот, вдруг стал строг и высокомерен, и даже свою просьбу изложил в приказном тоне:

—   Ара, обслужишь моих друзей. Поможешь им товар выбрать, самый лучший. И смотри, денег много не заряжай. Все ясно?

Торговец закивал. Каминский повернулся к нам и произнес:

—  Ну, вы тут занимайтесь. Мне пора. Если что-нибудь еще нужно будет, найдете меня. Я здесь каждый день бываю. Пока, ребята. Счастливо. Приятно было вас снова увидеть.

Эдик ушел, а мы остались. И сразу же превратились в объект повышенного внимания. У ары-продавца оказалось множество молодых ар-помощников. Вязов на счет покупки пошутил, но торговцы-то этого не знали. Они обступили меня, усиленно нахваливая свой товар. Устоять перед их напором было довольно трудно. Поддавшись уговорам, я согласился померить какие-то джинсы. На рынке не было кабинок, но со времен Шувакиша – спекулянтской мекки в эпоху застоя, наш народ привык без стеснения заголяться посреди толпы. Правда, Вязов и Кузнецов пытались загородить меня  от снующих вокруг людей, но ширмочка из них получилась жидковатая.  Я встал на картонку, стянул с себя брюки и натянул навеливаемые  джинсы. Они оказались маловаты.  Старший ара досадливо крякнул, а один из младших ар сорвался с места в карьер и принес другие. Те оказались великоваты. Я хотел было уже под этим предлогом одеться и уйти, но торговцы горели таким страстным желанием услужить, что не желали слышать никаких отказов от покупки. В общем, я перемерил штук десять. Одни попадались слишком узкие, другие – слишком широкие, третьи – маленькие, четвертые чересчур длинные. Младшие ары резво, но бестолково куда-то бегали за штанами, и у меня возникло впечатление, что они специально приносят не то, дабы приплюсовать километраж к стоимости товара.

В это время Вязов увидел, как из здания администрации рынка вышла Виолетта. Она остановилась у крыльца, достала зеркальце и помаду, подвела губы. Это был условный сигнал.

—  Пора! Давай за мной! — скомандовал Виталий и рванул к зданию.     

Кузнецов тут же устремился за ним с моими брюками в руках. Ширма убежала, предоставив возможность всему рынку любоваться моими голыми ногами. Торчать одному, как перст, и переминаться с ноги на ногу на картонке дальше представлялось идиотским занятием, поэтому я выхватил у ближайшего ары первые попавшиеся джинсы, наспех натянул их на себя, сунул продавцам деньги и припустил за товарищами.

Когда я забежал в фойе здания, то сразу ощутил едкий запах “Черемухи”. Возле входа сидел на корточках, плакал и тер глаза здоровенный амбал в униформе охранника. Судя по всему, он стал жертвой слишком ретивого исполнения обязанностей вахтера, ошибочно посчитав, что указание руководства рынка никого не пущать без их ведома распространяется и на ментов тоже. А у ментов работа такая – приходить незвано и портить людям жизнь. Поэтому, вероятно, Вязов, считая свое дело правым и очень срочным, устранил преграду в виде охранника спецсредством “Черемуха”. Я немного задержался возле пострадавшего. По рации вызвал нашу оперативную машину, находящуюся за воротами рынка, сообщил ребятам, что операция началась и попросил их подъехать к зданию администрации, блокировать вход, а так же оказать первую помощь охраннику, промыть ему глаза и прочистить мозги. После чего поспешил в директорский кабинет.

Пропустил я совсем немного. Представление только началось и Вязов еще не закончил свою речь, предлагая господину Зубарскому выдать незаконно полученные им денежные средства. Кроме них и Кузнецова в кабинете находились еще в качестве понятых две женщины. Как я узнал позднее, секретарша и бухгалтер. Когда я вошел, все внимание почему-то переключилось на меня.

—  Я тоже из милиции, — пояснил я.

Но почему-то внимание к моей персоне не ослабевало. Возникла непонятная пауза. Виталий отошел от Зубарского, приблизился ко мне и шепнул:

—  Игорь, закрой магазин.

Я сперва подумал, что он называет магазином какой-то торговый модуль на рынке и хочет, чтобы тот был немедленно закрыт и опечатан. Но на рынке их было не менее десятка. Поэтому решил уточнить и тоже шепнул:

—  Какой именно магазин? С обувью? С мехами? Скажи точнее.

Вязов демонстративно закашлялся и скосил глаза вниз на уровень моего пояса. Я тоже опустил очи долу и смутился.

 Я так спешил на помощь к товарищам, что, натянув джинсы, забыл застегнуть молнию на ширинке. Но это еще не все. В данную прореху попала яркая бумажная этикетка от джинсов, которая теперь свешивалась оттуда на короткой леске. Неудобно-то как!

Я поспешно отвернулся и устранил недостатки в своем новом гардеробе, после чего подозрительно оглядел присутствующих. Не улыбается ли ехидно кто-нибудь из них. Но Вязов и Кузнецов хранили невозмутимость, а всем остальным было не до смеха.

Между тем Виталий снова предложил директору рынка добровольно выдать незаконно полученные денежные средства. Зубарский, видимо, делил деньги только на рубли и валюту, а о легальности их происхождения никогда не задумывался, поэтому красноречиво развел руками. Словно преподаватель нерадивому ученику, Вязов задал наводящий вопрос:

—  У вас имеются в кабинете крупные суммы наличных денег?

Наконец, до Зубарского дошло, чего от него ждут. Он с готовностью открыл верхний ящик стола и продемонстрировал наваленную в нем груду банковских упаковок купюр различного номинала.

— Откуда  у вас эти деньги? – спросил Виталий.

— Один человек долг вернул, — ответил директор.

— Что за человек?

—  Какая разница, Деньги мои. Я давал их в долг, мне вернули, Все законно.

— Ну, если вы считаете, что эти деньги получены законным образом, давайте посмотри что на них написано.

—  А что на них может быть написано? “Билет банка России” и все такое прочее.

—  Вот мы и посмотрим.

Вязов повернулся к Кузнецову и попросил:

—   Витя продемонстрируй господину директору и понятым надписи.

Кузнецов достал из сумки лампу инфракрасного излучения и осветил ею банковские упаковки. На всех упаковках проступила невидимая при обычном освещении надпись “Это подкуп!”.

Зубарский не выдержал и выдал в сердцах грязную матершинную тираду. Наверное, трудно найти нормальные человеческие слова, когда понимаешь, что капитально влетел. С поличным. Пока мы с Вязовым обыскивали директорский стол, Зубарский, словно голодный тигр клетку, мерил шагами комнату, взад-вперед, взад-вперед. Вероятно, он и чувствовал себя в своем кабинете, как в клетке. На всякий случай Кузнецов блокировал двери и внимательно бдил за ним, чтобы пресечь любую его попытку вырваться на волю в пампасы.

Закончив осмотр стола, мы наскоро изучили содержимое шкафов, занимавших собою полностью одну из стен комнаты и наткнулись на сейф.

—  Дайте, пожалуйста, ключи от сейфа, — попросил Вязов.

—  У меня нет ключей, — беззастенчиво соврал Зубарский.

Виталий усмехнулся.

— Тем хуже для вас. Нам придется забрать сейф с собой в райотдел и там вскрыть автогеном. Но перед этим мы вынуждены будем произвести личный досмотр, то есть обыскать вас.

—   Не имеете права! — возмутился Зубарский.

—  Имею. Раздевайтесь! — приказал Вязов и очень сурово посмотрел на директора.

 —  Это провокация! — завопил тот и беспомощно оглянулся на своих сотрудниц.

Но те, как и положено понятым, сидели тихо и ни во что не вмешивались. Осознав, что помощи ждать не от куда, Зубарский чуть подумал и вспомнил, что ключи мирно покоятся его в кармане. Бывает, переволновался человек,  запамятовал куда ключики дел, а теперь вспомнил, сам достал их и положил на стол.

Мы осмотрели сейф. Изъяли кое-какие документы, черновые записи, внесли их в протокол осмотра места происшествия и предложили пану директору проехать с нами.

 

Карета, то бишь наша оперативная машина, ожидала у подъезда. Может быть, имело смысл  провести директора рынка в наручниках под конвоем меж торговых рядов, но мы не изверги, не стали подвергать его такому позору. Просто вышли вместе с ним из здания и посадили в машину, даже услужливо закрыли ему дверцу. Со стороны выглядело будто Зубарский укатил куда-то по делам со своими знакомыми.

На выезде из рынка мы увидели Каминского, который разговаривал с охранником у ворот.

—  Рома, останови, — попросил водителя Вязов.

Тот притормозил. Виталий опустил окно в машине и громко крикнул Каминскому:

—  Спасибо, Эдик, ты нам очень помог. Что бы мы без тебя делали?

Каминский вальяжно махнул рукой, словно говоря: “Какие пустяки, не стоит благодарности”, и мы поехали в РОВД.

Стекла в нашей оперативной машине тонированы, поэтому Эдик не видел, сидящего на заднем сидении, Зубарского, зато тот очень хорошо видел руководителя своей службы безопасности. Каминский принял слова благодарности  Вязова на счет оказанного содействия в покупке джинсов, а директор рынка явно связал их со своим задержанием.

Год назад Эдик пытался подложить нам с Виталием свинью, в виде “барашка в бумажке”, и отправить туда, “куда Макар телят не гонял”. Теперь Вязов не удержался от маленькой мести, и подставил его перед шефом. Судя по всему, Каминскому следовало начинать беспокоиться о поисках нового места работы, только он еще не знал об этом.

 

В райотделе Зубарский первым делом потребовал себе адвоката. И не первого попавшегося, а своего личного и очень известного. Мы не возражали. В результате вскоре встретились еще с одним старым знакомым. Просто день встреч какой-то получился!

Минут через сорок у нас в кабинете нарисовался адвокат Зигельбаум Михаил Абрамович. Его всегда отличала этакая нервная, дерганая система поведения. В своем стиле, он резко распахнул дверь, решительно шагнул внутрь и вдруг застыл на месте, увидев Вязова.

—  Ба, Виталий Иванович, какими судьбами? — расцвел улыбкой адвокат. — А я слышал, что вы уволились из органов.

—  Судьба играет человеком, Михаил Абрамович, а нам лишь остается потакать ее капризам. Было дело – уволился. А теперь, как видите, вернулся обратно, — развел руками Вязов. —  Проходите, присаживайтесь. Кофе будете?

Зубарский ошарашено наблюдал, как адвокат, не обращая на него никакого внимания, мило болтает с опером. Похоже, у него начали зарождаться мысли о мировом заговоре против его персоны. Мало того, что попался с поличным, так еще и ближайшее окружение, которому он платил деньги за обеспечение безопасности, предает. Лыбятся ментам, словно радуются его аресту.

Впрочем, адвокат поспешил успокоить подзащитного и объяснить ему ситуацию:

— Не удивляйтесь, Семен Маркович, что мы тут любезничаем. С Игорем Владимировичем мы тыщу лет знакомы, а Виталия Ивановича я бы даже назвал своим другом. Знаете, я однажды вытащил его из тюрьмы. Виталия Ивановича арестовали за превышение служебных полномочий, и он попросил меня представлять его интересы. Мне удалось убедить органы прокуратуры в необоснованности вынесенной меры пресечения, и его освободили  из под стражи. Виталий Иванович, ничего, что я это рассказываю?

—  Ничего, Михаил Абрамович, все нормально. Мы здесь люди свои. Друг друга знаем и понимаем, — ухмыльнулся Вязов, который отлично помнил, что выбрался из СИЗО благодаря себе, а совсем не Зигельбауму.

Зубарский сразу успокоился, смекнув, что близкое знакомство адвоката с ментами поможет тому отмазать его, и повеселел.

В общем, допрос директора рынка протекал в непринужденной атмосфере. Нам это было на руку, так как Зубарский не особо запирался, а Зигельбаум не вредничал. Впрочем, карты у нас на руках имелись сильные и противникам трудно было бы их побить без применения шулерских приемов. В официальном договоре дирекции рынка с Виолеттой о приобретении последней торгового павильона стоимость объекта указывалась в размере пятнадцати тысяч рублей, а фактически она заплатила 150. Значит, 145 тысяч составили сумму коммерческого подкупа. А показания потерпевшей и обнаружение денег доказывали наличие состава преступления.

После того, как протокол допроса подозреваемого был прочитан и подписан, Вязов сообщил, что намерен задержать господина Зубарского на трое суток. Это повергло в шок, как подозреваемого, так и его адвоката. Такого развития событий они не ожидали. Семен Маркович выразительно посмотрел на Михаила Абрамовича, будто бы тот был виноват в ограничении его свободы. Зигельбаум живо принялся убеждать Виталия не делать столь опрометчивого шага. Дело кончилось тем, что, недавно расточавшие друг другу улыбки и комплименты, адвокат и опер не на шутку разругались. Вязов оформил задержание Зубарского в порядке на двое суток, а Михаил Абрамович пообещал накатать на Виталия жалобу в прокуратуру.

На том и расстались. Зубарский отправился в камеру, Зигельбаум отбыл писать жалобу, а мы с Вязовым занялись изучением изъятых документов и черновых записей.

О    ФИЗИКАХ  И   ЛИРИКАХ

 В 1960-х годах существовало милое соперничество между физиками и лириками. Позднее жизнь капитально обломала лириков и теперь старательно добивает последних представителей этой породы. Зато число физиков прогрессирует бурными темпами. Особенно физиков-практиков, приверженцев превосходства мускульной силы над всеми другими. Спрос на них имеется во многих организациях, начиная от налоговой полиции, где созданы подразделения физической защиты, и заканчивая  многочисленными криминальными формированиями, где физические тела бодибилдеров в большом почете.

Но, если судить по печатной периодике, физики-теоретики также пользуются спросом. Число их растет, равно, как и количество открытых им законов. К примеру, последователи греческого ученого Архимеда вывели в развитие его теории еще с десяток законов. Как известно, Архимед, озадаченный сиракузским царем Гиероном проверить качество изготовленной золотой короны, погрузился в ванну, после чего крикнул: “Эврика!”, сформулировал свою знаменитую теорему,  вывел на чистую воду жуликоватого золотых дел мастера и написал трактат “О плавающих телах”. Лавры знаменитого грека и ныне многим не дают спокойно спать. В результате в развитие теоремы Архимеда появилось еще и такие, как: “Дерьмо не тонет”, “Золотой телец, погруженный в мутную воду, пропадает бесследно”, “Пиво погруженное в тело, выталкивается книзу со страшной силой”, “Жидкость, погруженная в тело, может через семь лет и девять месяцев пойти в школу” и другие.

Аналогичная ситуация произошла и с открытиями других известных ученых. Скажем, большое развитие получили законы Исаака Ньютона. В дополнение к силе тяжести открыта сила денег, которая прямо пропорциональна их массе.

Милиция никогда не стояла в стороне от научного прогресса, в том числе от процессов, происходящих в физике. Достижения этой науки нередко впервые апробировались именно при раскрытии преступлений, как было в описанном случае с  Архимедом. Вообще, физики принимали активное участие в развитие криминалистики и обогатили эту науку массой ценных изобретений. Например, физик Джон Х.Фишер принял участие в создании первого в мире Бюро судебной баллистики и сконструировал геликсометр – разновидность медицинского цитоскопа, но только используемую для обследования стволов ружей и пистолетов.

Нередко милиция использовалась и для демонстрации открытий. И не только в качестве оцепления взрывоопасной лаборатории. В качестве иллюстрации эффекта Доплера часто приводят пример, как гаишник остановил физика, проскочившего на красный сигнал светофора, а тот сказал: “Машина шла очень быстро…. Из-за этого красный свет показался мне зеленым”.

Одним словом, милиция неразрывно связана не только с законами Права, но и с законами Физики. Из последних весьма актуален такой: “Любое действие милиции встречает активное противодействие”. Причем противодействие бывает не только со стороны обвиняемых, но зачастую – свидетелей, а иногда – прокуратуры и суда.

 

И Вязов, и я не первый год работали в конторе, поэтому вполне реально отдавали себе отчет в том, что встретим самое активное противодействие в расследовании уголовного дела по факту коммерческого подкупа Зубарского со стороны самого задержанного, группировки, к которой он принадлежит, его адвоката и еще очень многих людей, по разным причинам желающих “отмазать” Семена Марковича. Мы не сомневались так же, что не найдем понимания и желания помочь прекратить поборы на рынке со стороны тех, кто на нем торгует.

Как известно, когда сила действия равна силе противодействия, тело находится в покое. Покой нам с Вязовым только снился. За счет фактора неожиданности мы сумели удачно провести задержание Зубарского. Теперь необходимо было закреплять полученные доказательства и собирать новые. И делать это очень быстро. Поместив Семена Марковича в камеру, мы сами загнали себя в цейтнот, поскольку на третьи сутки нужно  предъявлять ему обвинение для получения санкции на арест.

Преодолеть противодействие можно только действием. Препроводив Зубарского в КВС, мы, задействовав подкрепление – четырех человек из группы БЭП МОБ и Бородянского, вновь отправились на рынок.

 

Говорят, что на Западе вложить ближнего своего – святое дело. К примеру, если какой-нибудь тамошний гражданин перебрал на дружеской вечеринке и покандыбал домой пешком, то найдется не меньше десятка доброжелателей, которые позвонят в полицию и сообщат, что по такой-то штрассе-стрит двигается кривой, как турецкая сабля, мужчина. По их понятиям его вид, понимаете ли, позорит город и высокое звание человека.

У нашего народа менталитет другой. У нас в доску пьяному человеку и место в общественном транспорте уступят, и переложат с асфальта на скамеечку, дабы не простудился.

Со школы россияне на истории о легендарном уральском мальчике Павлике Морозове и реальных примерах, связанных с одноклассниками хулиганами знают, что жаловаться небезопасно. А еще наш народ в массе своей не любит милицию. Ну не любит и все. Впрочем, та тоже относится к нему без особенно теплых чувств. И это при том, что существовать друг без друга они не могут. И что еще  очень важно – их стремления и чаяния в целом совпадают.

Уголовные дела по общеуголовным преступлениям порой успешно проходят в суде на одних косвенных доказательствах. К экономическим преступлениям суд и прокуратура относятся весьма придирчиво. Мы знали: для того, чтобы доказать вину Зубарского в получении коммерческого подкупа, одной Виолетты не хватит.

В голливудских боевиках нередко приходится слышать из уст детектива вескую фразу: “У нас есть свидетель!”. В нашей правоохранительной системе по обэповским делам веско звучит только: “У нас есть десять свидетелей!”. И системе совершенно наплевать где этих десять свидетелей добудут.

 

Второй раз мы поехали на рынок за свидетелями. Чтобы убедить торговцев выполнить свой гражданский долг в содействии правосудию, пришлось сначала найти грешки у них самих.

Молодые мобовцы, словно эскадрон гусар летучих, совершили лихой кавалерийский наскок на рыночные павильончики. В таких рейдах очень важны стремительность и натиск. Нередко приходилось убеждаться, как информация о проверке неведомым путем разносится среди торговцев со скоростью ветра. Пока первые неудачники роются в своих бумажках в поисках отсутствующих у них документов, другие спешно прикрывают свои лавочки. Еще недавно бойко торгующие павильончики быстро пустеют и делают технический перерыв, будто бы их работники все разом “ушли на базу”. Пока мобовцы “неслись галопом по Европам”, чтобы успеть охватить побольше торговых точек, и сеяли панику, Вязов, Бородянский и я завершали работу с деморализованными  арендаторами павильонов, составляя на них протоколы и выписывая повестки.

“Дайте мне рычаг, и я переверну мир!” — сказал Архимед. Мы гигантизмом не страдали и мир переворачивать не собирались. Разве что могли перевернуть киоск какому-нибудь нагло ведущему себя торговцу. Но, чтобы уговорить человека стать свидетелем, нам тоже нужен был рычаг.

 

Уговорами мы занялись на следующий день с утра. Согласно выписанным повесткам, арендаторы подтягивались, словно заготовки на конвейере. Обработка каждого проводилась примерно по одному и тому же сценарию. Сначала гражданину или гражданке подробно разъяснялась суть выявленных нарушений и размер штрафных санкций за каждое из них. Потом подводилась сумма. Благодаря заботам законодателей о собственном народе сумма даже по минимуму получалась очень и очень внушительной. После этого павшим духом владельцам павильонов говорилось, что штрафа можно избежать, и их глаза сразу зажигались радостью. Большинство откровенно спрашивало: “Сколько?”.  Приходилось объяснять, что взяток мы не берем, а ждем в замен лишь откровенный рассказ о стоимости аренды. Коммерсанты сразу опять скучнели и начинали напряженно соображать какую из двух зол выбрать: то ли платить штраф, то ли заложить дирекцию рынка. На этой стадии был незаменим Вязов. Его подход к владельцам павильонов рознился в зависимости от их пола. Но и мужчин, и женщин он умел зажечь своими речами. В людях на глазах росло чувство собственного достоинства. Они начинали раскаиваться, что, подобно покоренным народам, регулярно платили своими кровно заработанными денежками дань Зубарскому и выражали готовность пособить его посадить Большинство коммерсантов уже знало, что он находится в камере и это убеждало их в серьезности наших намерений.

 

Вязову при помощи рычага в виде угрозы штрафных санкций удалось таки нарушить незыблемость постулата основного закона милицейской физики. Действия милиции уже не встречали противодействия граждан, а напротив находили их поддержку.

И все же мне показалось, что освобождение от штрафов не стало главной причиной, побудившей коммерсантов перейти на нашу сторону. Когда мы посидели, откровенно поговорили с арендаторами, то уяснили для себя, что система поборов на рынке уже давно вызывает у них возмущение. И только недоверие, что кто-либо в силах сломать ее, заставляло их мириться с ней. А теперь у них появилась надежда, что с этой задачей справимся мы.

Рыночная администрация действительно бессовестно обирала их. С одного павильона месячная арендная плата составляла 10 тысяч рублей, а если у торговцев документы были не в порядке, то она достигала 14-15 тысяч, хотя официально оформлялась в размере только 300-400 рублей. Таким образом, фактически все деньги за аренду торговых мест шли прямиком в карман Зубарскому и иже с ним. А в месяц такие платежи составляли около 500 тысяч рублей. Коммерсанты, отдавая деньги “черным налом” сами вынуждены были добывать его и “химичить” с бухгалтерской документацией. При такой системе, когда официально оформляется меньше 0,05% доходов жулики жировали, а торговцам приходилось пускаться на различные увертки, чтобы выжить. Олицетворением зла для коммерсантов, конечно, был Зубарский, которому они и отдавали свои кровные. Но они сознавали, что он лишь выполняет функции сборщика податей, а основная масса денег уходит дальше в общак колчедановской группировки. Нередко при приеме арендной платы в кабинете Зубарского присутствовали два-три накаченных бритоголовых хлопца, которые одним своим видом ясно давали понять торговцам, что, если те хотят сохранить в порядке свое здоровье, то платить им придется, а так же, возможно, контролировали директора рынка, дабы тот не перепутал собственный карман с общаковским. Большинство арендаторов отмечали, что у жуликов четко отлажена инкассация “черного нала”. Ежедневно под закрытие рынка на нем появлялся джип с колчедановскими “быками”, которые, судя по всему, забирали в администрации собранную наличку. То, что деньги любят учет и контроль жулики уяснили для себя еще лучше, чем государственные чиновники.

 

Мы хотели как лучше. Чтобы дело было большим и красивым. Но соблюсти гармонию в сроках и качестве дела нам оказалось не по силам.

После того, как мы с использованием небольшого шантажа уговорили нескольких владельцев рыночных павильонов дать показания о вымогательстве с них коммерческого подкупа Зубарским,  совершенно неожиданно оказалось, что многие арендаторы желают дать аналогичные показания добровольно. Коммерсанты с рынка валом повалили к нам в райотдел, чтобы рассказать какой данью их обложили. Проявление народной принципиальности конечно радовало, только на каждого посетителя приходилось тратить время: помочь ему написать заявление, допросить в качестве свидетеля. В результате времени-то нам и не хватило. Двое суток содержания Зубарского под стражей пролетели, как один день. Мы просто не успели предъявить ему обвинение, и, чтобы не выпускать его из ИВС, возбудили в отношении него еще одно уголовное дело по новым фактам и вновь оформили задержание на двое суток. Увы, позже оказалось, что это было нашей ошибкой.

Дополнительного срока нам хватило, чтобы закончить со свидетелями. Теперь вина Зубарского подтверждалась показаниями не одной Виолетты, а человек 15-ти. Было с чем ехать к прокурору. Правда, к нему отправились подписывать постановление об аресте не мы, а следователь Вера Феоктистовна, которая приняла дело в отношении Зубарского к своему производству. И вернулась весьма расстроенной. Прокурор прочитал ей нотацию о том, что следственный изолятор у нас и так переполнен, содержащихся в нем людей нечем кормить, и посоветовал быть гуманней. В общем, санкции на арест Зубарского он не дал и рекомендовал избрать ему другую меру пресечения. На следующий день директор рынка вышел на свободу.

 

   ИН  ЗЕ  ФОРЕСТ  ПО  ГРИБЫ

Отказ в аресте Зубарского, нужно признать, малость выбил нас с Виталием из колеи. Хотя никаких личных мотивов гноить его в тюрьме у нас не было. Просто идиотская привычка радеть душой за государство не позволяла равнодушно взирать, как кого-то без зазрения совести обирают жулики.

Прокурор не смотрел в глаза коммерсантам с рынка, не слушал их, пронизанных возмущением, речей, не чувствовал их, возлагаемых на власть, надежд. Коммерсанты тоже не разговаривали с прокурором. Свою боль они выплеснули на нас. Теперь получалось, что власть, которую в их глазах олицетворяли мы с Вязовым, обманула их ожидания. То есть мы и обманули.

Оставалось только рассчитывать, что Зубарский, помня о своем статусе подследственного, побоится мстить арендаторам. Но надежда на это была весьма слабой.  До решения суда Семен Маркович по-прежнему оставался директором рынка и имел массу возможностей доставить фрондерам неприятности.

В этой ситуации неожиданную душевность проявил наш начальник. Узнав от Веры Феоктистовны, что прокурор отказал в аресте Зубарского, он зашел к нам в кабинет и, оглядев наши понурые лица, с усмешкой спросил:

—   Братцы, чего-то запамятовал, когда вы последний раз отдыхали в выходные? Вы не напомните?

—  Грешно издеваться над своими сотрудниками, — сделал замечание начальнику Вязов. 

—  У меня и в мыслях не было издеваться над вами, — принялся уверять Петрович. — Просто я подумал: Виталий с Игорем пашут, пашут без продыху. Лето уже заканчивается, а они его за работой почти и не видели. Как суббота-воскресенье, так у них то рейд, то реализация. В общем, решил я вас, парни, премировать отгулом. Отдохнете завтра денек, расслабитесь. Рекомендую съездить в лес за грибочками.

Мы с удивлением уставились на начальника. Реалии нашей жизни таковы, что за любым по человечески добрым чувством мнится подвох. Однако Петрович больше ничего не сказал и  вышел  из кабинета.

 

—  А что? Идея на счет грибочков мне нравится, — заметил Вязов. — В этом что-то есть, чтобы в рабочий день побродить по лесу, подышать воздухом, отрешиться от всех забот. Ты как?

— Я за. Только я грибных мест не знаю.

—  Ерунда. Важен процесс, а не результат. Предлагаю просто сесть на электричку и выйти на первой попавшейся станции, которая приглянется.

Перспектива оставить машину в гараже и сделать отдых полноценным мне понравилась. Я сказал:

—  Отлично.

Вязов уловил мою невысказанную мысль и заявил:

— Давай условимся сразу. Мы едем за грибами, а не на пикник. Поэтому спиртного возьмем самый минимум.

—  Это сколько? — решил уточнить я.

— Чисто в лечебных целях для сугреву возьмем бутылочку. Нет, пожалуй, обычной бутылки даже будет много. У меня есть пузырек “Финляндии” емкостью 0,33 литра, нам хватит.

—   Ты уверен? — спросил я.

—   Уверен! — отрезал Вязов. —  Выезд завтра в 7 часов утра.

—   Почему так рано?

—  Кто рано встает, тому бог подает. Покимарим еще в электричке.

—   Я так рано не проснусь.

—   Не волнуйся, я тебе позвоню, разбужу.

 

Человек предполагает, а погода располагает. Еще накануне вечером стояла замечательная сухая солнечная погода, но ночью без какого-либо предупреждения синоптиков разверзлись хляби небесные. Будильник, согласно своим вытянувшимся в струнку стрелкам, разбудил меня ровно в шесть. За окном барабанной дробью стучал по подоконнику дождь. В квартире было сухо и свежо, поэтому покидать нагретую постель совершенно не хотелось. Я выключил ночник, потом, не вылезая из под одеяла, дотянулся до телефона и позвонил Вязову. На том конце провода долго не отвечали, наконец, раздался хриплый спросонья голос Виталия:

—  Алло. Кто?

—  Стенд ап! Гоу ин зе форест по грибы! — распорядился я.

—  Какие к черту грибы?! Ты посмотри что за окном делается, — раздраженно отозвался он.

—  А что там делается?

—  Льет, как из ведра. В такую погоду добрый хозяин собаку на улицу не выгонит, а ты по грибы, по грибы! Поход в лес отменяется до прекращения атмосферных осадков.

—  О*кей, — согласился я.

Потом, положив трубку, сладко потянулся в постели, намереваясь немедленно снова отойти ко сну.

 

Надоедливый зуммер телефона разбудил меня около девяти. Теперь Вязов звонил мне.

—  Привет, соня. Хорош дрыхнуть. Дождь закончился. Быстренько собирайся, и за грибами!

—  А, может быть, ну их, эти грибы? Возле магазина купим пару кучек на закуску, и ехать никуда не надо.

—  Не расслабляйся, Игорь. Раз договорились сегодня ехать, значит надо ехать. Возможно, такого случая больше не представится. Поднимайся. Через полтора часа встречаемся на вокзале возле пригородных касс.

 

Накануне, когда мы с Вязовым обсуждали сколько взять с собой выпивки, условились ограничиться одной маленькой бутылочкой “Финляндии”, однако позднее каждый решил создать стратегический резерв спиртного на всякий пожарный. Виталий прихватил двухлитровый пластиковый баллон пива, а я взял нормальную поллитровку водки.

Стратеги из нас получились никудышные. Пивной резерв мы оприходовали еще в электричке. Зато дорога показалась нескучной.  

Вышли мы на первой попавшейся станции, но не по зову сердца, а по призывам мочевого пузыря. Вместе с нами спустились на землю около десятка человек пенсионного возраста с большими корзинами и ведрами, из чего мы заключили, что вышли все же правильно, вблизи грибных мест. Наши спутники тут же устремились в лес за добычей. Вслед за ними двинулись на грибную охоту и мы, да только вскоре поняли, что являемся скромными любителями, вступившими в состязание с суровыми профи. Пенсионеры умчались далеко вперед, оставив на нашу долю только поганки и срезанные червивые грибы. В довершение неудач зарядил неслабый дождик. Одежда быстро пропиталась сыростью  Ожидаемая приятная прогулка по лесу превращалась в какую-то садомазохистскую процедуру с перспективой простуды.

Используя свое конституционное право на свободу волеизъявления, я со всей ответственностью заявил:

— Все! Я дальше не пойду! Здоровье дороже грибов. Давай вернемся на станцию.

—  На станцию нет смысла сейчас идти. Электрички в город не будет до вечера. Предлагаю сделать шалаш и переждать дождь.

—  Предложение принимается, — кивнул я.

Мы нашли пригнувшуюся к земле березу. Наложили на нее веток, сверху забросали их лапником, и получилось вполне сносное укрытие от дождя. Новоселье следовало отметить. Мы на скорую руку разложили взятые из дома припасы, приняли грамм по пятьдесят и решили развести костер. Однако это оказалось далеко не простой задачей. Мало того, что все дрова были сырыми, так еще напрочь отказалась воспламеняться моя зажигалка. Я пытался обтереть ее рубашкой, майкой, но поскольку к тому времени вся моя одежда уже промокла до нитки, она только еще больше увлажнялась. Но я не желал мириться с отказом техники и упорно продолжал чиркать. Вдруг в какой-то момент на зажигалке появился язычок пламени. Вязов, терпеливо дожидавшийся этого момента, поднес к нему кусочек бересты. Мы оба затаили дыхание. И когда уже казалось, что вот-вот наша борьба за огонь закончится успехом, с козырька моей кепки скатилась одинокая капля дождевой воды и упала точнехонько на колесико зажигалки.

Тишина леса огласилась нашими неприличными ругательствами. Ну надо же какая непруха! С горя мы приняли еще по пятьдесят грамм. Это помогло успокоиться. Я еще раз протер зажигалку, посушил ее собственным дыханием и снова начал чиркать колесиком. Удача приходит к упорным. Минут через пять зажигалка отплатила за заботу и ласку огоньком. Вскоре мы с удовлетворением уже могли отметить, что наш костер горит-разгорается, тухнуть не собирается. По такому поводу грех было не принять еще по пятьдесят капель. После этого непогода перестала казаться большой неприятностью. Мы душевно провели время в своем шалашике и даже сделали шашлык из нескольких найденных нами белых грибов, сала и лука. Отличный, надо сказать, получился закусон. От тепла внутреннего и внешнего — от костра и водки сморило. Незаметно для себя оба мы уснули.

Проснулся я от холода. Костер потух, сосуды сузились, а непросохшая полностью одежда забирала последние остатки тепла. Я начал расталкивать лежащего рядом Вязова. Он открыл глаза, спросонья недоуменно огляделся по сторонам и вдруг выпалил:

—  На электричку не опоздали?!

Мы оба, словно по команде, посмотрел и на часы. После чего, не сговариваясь, вскочили и быстро принялись собираться. А потом припустили галопом на станцию. К счастью, электричка опоздала на несколько минут, за счет чего, а так же финишного спурта, совершенного из последних сил, мы на нее успели.

В город мы приехали, когда уже начало смеркаться. Такой необычный день жалко было заканчивать просто так, и мы заглянули в забегаловку возле вокзала, где взяли по кружечке пивка.  Народа в пивной было немного, человек пять, которые тоже забрели сюда за “посошком”, да еще один невзрачного вида мужичонка в потрепанной одежонке. Он тихо сидел в уголочке и жевал корочку хлеба, запивая ее маленькими глотками пива. Мужичонка напоминал собачонку, безобидную и жалкую, прибившуюся к кухне, куда ее время от времени пускали погреться и потчевали объедками. Впрочем, удостоив мимолетного взгляда, мы с Вязовым тут же забыли о его существовании. Взяли два по сто и уселись за столик. Однако мужичонка сам проявил к нам интерес. Выполз из своего угла, приблизился, по-дурацки расшаркался перед нами и сказал:

— Господа, позвольте один вопрос?

На господ мы в испачканной походной одежде явно не тянули, поэтому Вязов ответил по рабоче-крестьянски просто:

— Пошел нахер!

— Пардон, — снова расшаркался мужичок, но вопрос все же задал:

       — Девочек не желаете. Есть очень приличные. Минет делают божественно. И недорого.

Похоже, дядя нанялся рекламным агентом к местным вокзальным лярвам.

— Пошел нахер! – повторил Вязов, не повышая голоса.

— Ну тогда, может быть денежкой на пиво поможете,

—  Пошел нахер! – в третий раз произнес Вязов и теперь особенно грозно.

—  Все понял. Ухожу, — закивал мужичонка и попятился на свое место.

Но спокойно посидеть в этой забегаловке нам так и не довелось. Едва отвязался попрошайка, как в зале появились два новых любопытных персонажа. Вообще-то, в их внешности ничего заслуживающего внимания не было – два совершенно статичных братка, с претензией на крутизну. Но их манеры – это что-то! Просто Бивис и Батт-Хед по плоти.

Один из них, усевшись за стол, громко крикнул парню за стойкой:

—  Эй, чувак, две кружки пива, типа, подгони!

—  И не буксуй. Время – баксы! – добавил второй.

Тут их взгляд упал на мужичонку в углу.

—  О, Чинарик, и ты, типа, здесь. Клево, щас приколемся. Чинарик, баклан, тащи свою задницу сюда.

Мужичонка покорно поднялся, подошел, встал рядом.

—  Чинарик, ты воняешь как мешок дерьма. Полный пинцет! Пива хочешь?

—  Не отказался бы, — жалко улыбнулся тот.

—  Ну, ты – основательный упырь! На халяву решил пивом разжиться. Нет, ты заработай.

—  А как?

—  Очень просто, пельмень, шарик надуй.

Один из парней достал из кармана презерватив, вскрыл упаковку и бросил его на стол.

Чинарик взял презерватив в руки и уже  в самом деле собрался было  надуть его, как парень замотал головой и сказал:

—  Да нет, нет так, не ртом. Так каждый баклан сможет. Ты задницей надуй!

Его товарищ засмеялся с поросячьим хрюканьем, восхищаясь удачной идеей кореша, потом хлопнул себя по ляжкам и восхищенно произнес:

—  Ку-у-у-л! Полный пинцет!

Между тем второй распорядился:

— Чинарик, пельмень, чо ждешь? Давай снимай штаны, заголяй задницу и надувай. Литр пива за мной!

Смотреть на то, как два придурка издеваются над жалким бродяжкой, было противно. Вязов не выдержал и вмешался:

—  Эй, кретины, оставьте мужика в покое. А ты, дядя, топай сюда, я тебе десятку на пиво дам без всяких условий.

Обычный сценарий для такого рода ситуаций предусматривает разборку с выяснением вопроса “А ты кто такой?” и вероятный последующий мордобой. Однако ни мне, ни Вязову не хотелось заканчивать столь замечательный день руганью и банальной салунной дракой. Поэтому я достал ксиву, а он ствол. Подражатели МТV-шным придуркам Бивису и Батт-Хеду переглянулись и решили с представителями власти не связываться. Они поднялись из-за стола и направились к выходу, но на ходу один из них отчетливо буркнул:

— Полный отстой! Пива негде выпить, чтобы на ментов не напороться!

 

С  ОБЫСКОМ  В  ГОСТИ  ЕЗДЯТ  НЕЗВАННО     

Отгул внес приятное разнообразие в трудовые будни, но, как все хорошее, он пролетел слишком быстро. Следующий день вновь был привычно рабочим.

Едва мы с Виталием утром успели провести короткую летучку-перекур с отчетом перед коллегами о поезде за грибами, как к нам нагрянула в гости Виолетта. Она вошла, прижимая носовой платок к левому глазу, словно бы ей туда попала мошка. Но когда, уселась на стул возле стола Вязова, то убрала руку от лица и продемонстрировала нам солидный бланш вокруг своего левого ока и с претензией в голосе заявила:

—  Спасибо вам! Подсобили. Я, как последняя дура, поверила Жанне, что среди ментов есть честные парни, которые мне помогут и в обиду не дадут, в вот что получилось…. Полюбуйтесь!

Мы полюбовались ее фингалом, и Виталий спросил:

—  Кто это тебя так?

—  “Крыша” Зубарского, кто же еще! Вчера днем ко мне подошли два охранника на рынке и попросили пройти в здание администрации. Сказали для перерегистрации. Ну, я и пошла. Заводят они меня в кабинет директора. Гляжу, а там Зубарский собственной персоной сидит вместе с тремя бугаями с бандитскими харями. Охранники вышли, а директор давай сразу на меня орать: “Ты, падла, сучка, такая-сякая, подставила меня! Я тебя сейчас за это кончу, и мне ничего не будет, у меня в милиции все схвачено”. Ну и все такое подобное. Я не удержалась и тоже его обозвала. Козлом вонючим. Тут один из бугаев встал и как врежет мне в глаз! Думала, искры посыпались, так больно было. Короче, не понимаю я ничего. Вы меня просили Зубарскому бабки передать, я сделала. А теперь вы его отпустили, и я оказалась в полном дерьме.

—  Мы его не отпускали. Прокурор отказался дать санкцию на арест, — развел руками Вязов.

—   Мне до лампочки кто его отпустил: вы или прокурор! Факт тот, что он снова на рынке ведет себя как хозяин. Все уверены, что Зубарский кому-то дал на лапу, его и отмазали.

—  Виолетта, даю тебе честное благородное слово, мы сделали все, чтобы арестовать его и никаких денег от него не получали.

Женщина уже начала немного успокаиваться. Она махнула рукой и обычным ровным тоном произнесла:

—   Да верю я, что он вас не купил. Только мне один хрен кто его отмазал. Я из-за этого капитально на бабки влетела. Не знаю теперь как быть. Может быть, вы подскажете, что мне делать?

— Прежде всего, не волноваться, выпить с нами кофе, а потом все подробнейшим образом рассказать, — улыбнулся Вязов.

Так Виолетта и поступила. А между глотками горячего кофе и затяжками сигареты рассказала, как Зубарский заставил ее задним числом договор займа, суть которого состояла в том, что Виолетта якобы добровольно решила принять участие в благоустройстве рынка, поэтому обязуется бессрочно ссудить его администрации 100 тысяч рублей, при этом получая право пользоваться одним из торговых павильонов. Причем, первоначальный взнос, согласно договора, составлял именно 75 тысяч рублей.

Все наши усилия шли прахом, а главное, уголовное дело, начинало рушиться. Деньги, которые были обнаружены у Зубарского, и инкриминировались ему в качестве коммерческого подкупа теперь превратились в добровольную ссуду. При таком раскладе угорала и Виолетта. Ей  в качестве штрафа повысили плату за павильон на 25 тысяч. Хорошо еще, что она не поддалась бандитскому нажиму и не созналась в сотрудничестве с нами, иначе дело закончилось бы скорей всего не штрафом, а инвалидностью.

Хотя ситуация складывалась очень неприятно, нам удалось отчасти успокоить и ободрить Виолетту. Виталию даже удалось убедить ее, что бланш придает ей неповторимый шарм, следует лишь поставить или нарисовать под другим глазом такой же для симметрии, тогда она станет вовсе неотразимой, поскольку в этом сезоне популярна этакая эпатирующая внешность с ядовито кислотным цветом волос и большими черными кругами под глазами, придающая женщине образ инопланетного существа.

Покидая нас, Виолетта уже улыбалась, однако психотерапевтом в этот день Вязову пришлось выступать еще не единожды. Большинство из арендаторов торговых мест на рынке, тех, кто дал правдивые показания на Зубарского, появились вновь и отказались от них.

В разговоре со свидетелями выяснилось, что на рынке со вчерашнего дня возобновился сбор дани. Только теперь он происходил более осторожно. Группа «быков», представляющих криминальную “крышу” Зубарского, обошла торговцев, молча показывая им спичечный коробок, на котором цифрами были проставлены дата и время, когда те должны принести деньги за аренду в администрацию рынка.

Весь день Вязов успокаивал свидетелей, шутил, улыбался, сочувственно кивал им, а под вечер, когда мы остались одни, принялся долго и грубо выражаться по поводу несовершенства нашей правовой защиты, а в конце зловеще произнес:

—  Нет, я этого так не оставлю! Я многое могу стерпеть, но давление на свидетелей ненавижу и никому спускать с рук не намерен!

Потом поднялся и отправился к Петровичу советоваться. Итогом их совещания стало то, что начальник нас всех собрал и приказал на завтра никаких дел не планировать, но явиться на работу без опозданий.

 

Я не знаю чего стоило Петровичу уговорить обычно осторожную Веру Феоктистовну вынести постановление о производстве обыска по месту жительства  господина Пахомова. У нас не было официально задокументированных фактов, подтверждающих его причастность к поборам на рынке. В постановлении на обыск туманно указывалось, что у него, как у учредителя ООО “Роллекс”, в собственности которого находится рынок, могут иметься дома документы, имеющие значение для уголовного дела. Вязов не питал особых надежд, что у Колчедана дома найдутся сколь-либо важные документы, главное для него было продемонстрировать жуликам, что любая их попытка “грязной игры” немедленно будет наказана. Поэтому в отместку за “наезд” на свидетелей, решил провести обыск не у Зубарского, а именно у Пахомова.

“Заводское” ОПС, которое возглавлял Колчедан действительно представляло собой мощнейшую организацию с развитой инфраструктурой. Рынок являлся лишь рядовой его структурной единицей, а Зубарский – чиновником с управленческими функциями. Денежный поток неучтенной налички так же представлял собой только тонкий ручеек, впадающий в полноводную реку криминальных доходов сообщества, а уже из этой реки черпались средства на подкуп нужных людей во властных структурах и на предвыборные кампании очень известных и влиятельных лиц. Поэтому  шанс найти у Колчедана нечто интересное и важное все же имелся, пусть и не относящееся к нашему уголовному делу по рынку. Еще одну любопытную идейку подбросил Петрович:

—  Говорят, Колчедан – большой любитель оружия и дома у него чуть ли не арсенал. Хорошо бы найти что-нибудь незарегистрированное – сразу можно навесить ему статью за незаконное хранение. Возьмите с собой ребят с уголовного розыска. Оружие по их части и, я думаю, у них к  Колчедану есть свои вопросы.

 

Мы знали, что господин Пахомов проживает в личном особняке, расположенном в черте города, но месте довольно уединенном, в лесопарковой зоне.  Когда мы с утра нагрянули туда с обыском, самого хозяина дома не оказалось, но зато там находилось большое количество разного рода прихлебателей. Одних охранников имелось человек пять. Двое сидели в будке возле ворот в кирпичном заборе, отделяющем владения Колчедана от остального мира. Силовой захват особняка в наши планы не входил. Мы приехали проводить рядовое следственное действие и собирались обойтись своими силами, поэтому крепких парней с автоматами с собой не взяли. И тут же чуть не пожалели об этом. Один из охранников заявил, что не пустит нас без команды хозяина на территорию дома, и для устрашения наставил помповое ружье. Наверное, в этот момент он представлялся сам себе очень крутым чуваком и совершенно не подумал о том, что у ментов патологическая нелюбовь к тем, кто их куда-нибудь не пускает, тем более под угрозой оружия.

Короткую заминку быстро разрешил Зуев, который вместе со своим младшим поехал с нами. Он выбрался из машины, подошел вплотную к охраннику, так, что уперся грудью в ствол его ружья, широко улыбнулся и сказал:

—  Здорово!

—  Привет, — хмуро отозвался тот.

—  Дай закурить.

—  Не курю.

 Что произошло дальше нам из машины плохо было видно. Только охранник вдруг коротко вскрикнул и стал оседать на землю, оставив свое ружье в руках у Зуева.  Серега считался в “уголовке” одним из лучших спецов по силовым захватам вооруженных бандитов, а это предполагает умение действовать быстро и жестко. Охранник про зуевские способности не ведал, да и вообще был слишком уверен в своей крутизне, а потому неосторожно позволил оперу приблизиться. В результате был вырублен одним точным ударом в солнечное сплетение и теперь валялся в грязи. Мы быстро выскочили из машины, отволокли его в будку и пристегнули наручниками к металлической трубе. Потом включили механизм открывания ворот.  Наш автотранспорт беспрепятственно заехал на территорию и подкатил к особняку. В доме мы застали повара уборщицу и референта, девицу по имени Ирина, которая, похоже, по совместительству являлась еще и любовницей хозяина. Иначе трудно было объяснить почему референт в рабочее время сидит не за столом в конторе, а, одетая в пеньюар, возлежит на кровати босса и смотрит видик. Мы были в курсе, что жену и сына Колчедан около года назад отправил жить на Кипр. Мальчишка связался с нехорошей компанией и стал баловаться наркотиками, поэтому на семейном совете было принято решение перевести его в другую школу. Деньги определяют возможности — пацана отправили не в школу для трудных подростков, а в престижное учебное заведение на берегу Эгейского моря. Мать поехала вместе с любимым чадом, а отец остался дома, в России, зарабатывать денежки на оплату их проживания за границей. Судя по всему, доходов ему хватало так же и на содержание референта Иры.

Существует расхожее мнение, что подруги криминальных авторитетов — писаные красавицы, топ-модели с ногами, как у словацкой манекенщицы Адрианы Скленариковой (длина ее ног – 124 см. занесена в книгу рекордов Гиннесса),  и грудью, как у американской киноактрисы Памелы Андерсон. Однако в облике Ирины ничего выдающегося не было. И все же ее внешность нельзя было назвать совсем заурядной. Имелась в ней некая изюминка. Лично меня ее индивидуальность волновала мало. Главное, чтобы было кого вписать в протокол, что обыск производился в его присутствии. А вот Виталий отнесся к Ирине не совсем как к обыкновенной статистке при проведении следственного действия, а с долей иронии. То был верный признак, что она ему понравилась. Обращался он к ней не по имени-отчеству, а как к “госпоже референту”, и с лукавой улыбкой. Она платила ему той же монетой, величая нас “господами милиционерами” и обнажая в усмешке белые ровные зубы.

Так они и беседовали:

  —  Госпожа референт, ознакомьтесь с постановлением о производстве обыска.

—  Господа милиционеры, а почему у вас на постановлении нет санкции прокурора?

— Видите ли, госпожа референт, в соответствии с действующим законодательством, мы имеем право производить обыск и без санкции прокурора, но позже должны его уведомить о своих действиях, что мы непременно и сделаем. А теперь распишитесь здесь, что ознакомлены с постановлением.

—  Пожалуйста, расписалась. И что же вы, господа милиционеры, намерены искать?

—  А где ваш босс трупы прячет? Не знаете? Ну, тогда, госпожа референт, давайте искать вместе. Начнем, пожалуй, с кабинета. Проводите нас, а то у вас такой большой дом, что можно заблудиться.

В отсутствии Петровича за старшего на обыске у нас был Вязов. В кабинете он сразу начал распределять роли:

—  Так, Игорь, ты проверь стол. ты, Павел, поройся в шкафу, а вы, парни,  осмотрите картины.

—   Господа милиционеры, любят живопись? — усмехнулась Ирина.

—   Нет, то, что под ней находится. Обычно картинами завешивают стенные сейфы, — усмехнулся в ответ Виталий.

И попал в точку. Под авангардистским полотном с такой же неразборчивой композицией, как и подпись художника обнаружилась ниша закрытая металлической дверцей.

—   Госпожа референт, где ваш босс держит ключик от сейфа? – поинтересовался Виталий.

— Носит с собой, — торопливо заверила Ирина, но непроизвольно при этом бросила взгляд на кадку с искусственной пальмой в углу комнаты.

Допускаю, что она сама никогда не вскрывала самовольно хозяйский сейф, но совершенно точно, что знала о нем и месте хранения ключика. Мы для виду пошарили в столе и шкафах,  но дальше ломать комедию не стали. Вязов решительно направился к пальме и извлек из кадки прозрачный пакетик с ключом.

—  Как вы догадались, что он здесь? – изумилась Ирина.

—  Дедукция, госпожа референт, просто дедукция, — ответил Виталий, уклонившись от объяснений.

Потом он подошел к сейфу, вставил ключик…. И тут дом огласился воем сирены. Оказалось, что сейф оснащен звуковой сигнализацией. Все застыли, словно взломщики, застигнутые на месте преступления. Не растерялся один лишь бедовый младший напарник Зуева. Он, проявив смекалку,  резко сорвался с места и, спустившись вниз, обесточил дом. К счастью, устройство включения сигнализации не имело автономного источника питания и было подключено к общей электросети. Когда все немножко успокоились и пришли в себя, Вязов осторожно повернул ключик и открыл сейф. Перед нашими глазами предстала маленькая копия кладовой Али-Бабы и разбойников. Все пространство тайника было заполнено ювелирными изделиями.

Виталий начал аккуратно выставлять коробочки с драгоценностями на стол, а мы сгрудились возле него, с интересом разглядывая изделия, которые он доставал. А посмотреть было на что. Хозяин дома обладал отменным вкусом и отбирал для себя настоящие произведения ювелирного искусства. Казалось, что мы попали на некую передвижную выставку запасников алмазного фонда.

 

Постепенно весь стол наполнился разнообразными кольцами, кулонами, сережками и колье, но настоящим украшением экспозиции стала корона, какими украшают головы победительниц конкурсов красавиц.

—  Это не ваша? – спросил Вязов Ирину.

—  Нет. Это реквизит, — усмехнулась она. – Тимофей Васильевич является одним из учредителей конкурса “Горноуральская красавица”, и специально для него изготовил на свои деньги эту корону. Так что она принадлежит ему.

—  Понятно, — кивнул Виталий. – Только я подумал, что корона идеально подошла бы к вашей головке. Такой, как вы, я и представлял нормальную горноуральскую красавицу.

Одной этой фразой Виталий моментально завоевал расположение Ирины. Теперь она значительно лояльнее стала воспринимать всегда неприятную процедуру обыска и даже помогла Вязову разгружать сейф. Между тем оттуда на свет божий появилась коллекция значков. Но отнюдь не таких, какие собирают пацаны в пионерском возрасте, а довольно редких. Во-первых, значки были юбилейные, выпускавшиеся небольшими партиями к круглым датам крупных предприятий и организаций, а во-вторых, не просто юбилейные, а изготовленные с использованием драгоценных камней и металлов. Осмотрев коллекцию, Вязов повернулся к Зуеву и спросил:

—  Серега, а ты почему не сказал, что Пахомов является почетным сыскарем уголовного розыска?

После чего продемонстрировал ему серебряный значок “75 лет уголовному розыску”. Зуич скрежетнул зубами, но тут же, что-то увидев, хитро улыбнулся и сказал Виталию:

—  Но ты же тоже не сказал, что Пахомов является почетным обэповцем.

А потом ткнул пальцем в маленький значок с позолотой и алмазной крошкой, выпущенный к 65-летию службы БХСС-БЭП в количестве всего нескольких экземпляров для высшего руководства службы. Наличие таких экспонатов лишний раз убеждало во всевластии денег и отнюдь не способствовало оптимистичному отношению к нашей действительности.

Кроме ювелирных изделий и юбилейных значков в сейфе  ничего не было. Нас же прежде всего интересовали документы, однако ни одной бумажки, связанной с коммерческой деятельностью Пахомова мы так и не нашли. А жаль, поскольку дома коммерсанты обычно хранят те документы, которые не хотят оставлять на работе и желают сохранить в тайне.

Таким образом наши надежды обнаружить при обыске документы, которые бы позволили привязать его к уголовному делу в отношении Зубарского, не сбылись. Но оставалась еще надежда отыскать чего-нибудь запрещенное, что бы позволило возбудить уголовное дело в отношении самого Тимофея Васильевича. Лучше всего для этой цели подходили наркотики и оружие.

После того, как все драгоценности были сняты на видео, сфотографированы и аккуратно сложены обратно в сейф. Вязов, обращаясь к Зуеву, произнес:

—  По нашей части ничего нет. Может быть, вам повезет больше. Дальше командуй парадом ты.

Зуев кивнул и повернулся к Ирине:

—  Слышь, подруга, говорят, твой хозяин большой любитель оружия. Где он его прячет?

Та пожала плечами и с таким видом, будто ей задан детский вопрос, ответ на который известен каждому, сказала:

—  В гостиной.

Естественно, что мы все тут же переместились в гостиную. Информация об арсенале в доме Колчедана подтвердилась. Вот только оружие оружию рознь. То, которое находилось в гостиной, было предназначено не для защиты и нападения, а для ублажения тщеславия хозяина. Конечно, для кухонных разборок оно бы сгодилось, но являться с ним, скажем, на бандитскую стрелку стал только идиот.

В общем, в гостиной мы обнаружили некое подобие музейной экспозиции по холодному оружию. Вдоль стен под стеклом на красном бархате покоились флотские кортики, казацкие шашки, самурайские мечи, шпаги, рапиры, а так же в единственном числе присутствовали кирасирский палаш и янычарский ятаган. Не думаю, что эти экспонаты имели музейную ценность. Не перевелись еще умельцы, которые могут изготовить и стилизовать под старину что угодно.

Мы не стали долго задерживаться в оружейной комнате. Стало ясно —  прицепиться к Колчедану не за что. Но раз уж пришли, то решили осмотреть все до конца. Вязов попросил Ирину стать нашим гидом, и она  не смогла ему отказать. Сначала “госпожа референт” провела нас по другим помещениям дома, где мы смогли оценить, как выглядят широко рекламируемые натяжные потолки, а так же достоинства лучших образцов европейских отделочных материалов и сантехники. Потом спустились в подвал, ознакомились с оборудованием сауны, спортивного зала и биллиардной. Экскурсию продолжили во дворе. По ковровой дорожке прошлись от дома до деревянной русской бани, наскоро осмотрели фруктовый сад и псарню, после чего направились к открытому бассейну с фонтаном посередине. В бассейне мирно сосуществовали небольшие осетры и какие-то красные рыбки, должно быть форель.

—  Да, молодец, Тимофей Васильевич, устроил себе быт, как в песне, — отметил Виталий.

—  Не поняла. Почему? – поинтересовалась Ирина.

—  В застойные времена была популярной одна песня, выражающая бытовые чаяния русского народа. Она представляет собой рассказ простого советского дипломата: с кем он живет, дружит, что пьет, ест, курит и тому подобное. И есть в ней такие строчки: “А что я ем? А ем я осетрину. Простую русскую еду. Простую русскую еду, ловлю ее в своем пруду”, — напел Вязов.

Ирина посмеялась и заметила:

—  Красиво жить не запретишь!

—  Однако, мне бы очень хотелось кое-кому это запретить! — заявил Виталий.

—  Вы предлагаете вернуться к военному коммунизму? – с сарказмом спросила Ирина.

—  Нет, я предлагаю вернуться в дом, подписать протокол и распрощаться, — отрезал Вязов.

 

От обыска остался неприятный осадок. Дело было не в том, что он закончился для нас безрезультатно. И не в зависти к роскоши, которой окружил свой быт Пахомов. В последние годы все мы уже привыкли к социальной несправедливости и к тому, что герои труда едва сводят концы с концами в то время как жулики сорят деньгами. Мы уже убедились в правоте бальзаковских слов, что за каждым большим состоянием стоит преступление и смирились с этим. А особенно паршиво на душе стало от осознания, что грязные колчедановские бабки оказались для кого-то сильнее ментовской чести.

Вскоре после возвращения в райотдел к нам в кабинет заглянул Зуев и сообщил, что когда “уголки” малость поучили уму-разуму охранника, который не хотел нас пропускать на территорию особняка Пахомова, тот в оправдание своей ошибки рассказал очень интересную вещь. Оказывается, незадолго до нашего приезда в будку охранников у ворот заглянул Тимофей Васильевич собственной персоной, сказал, что к нему едут менты с обыском и распорядился их не пущать, после чего спешно сел в машину и укатил через запасной выезд. Из этого следовало, что Колчедана кто-то предупредил о наших планах. И этот кто-то мог быть только свой!

 

РАННИЙ  ГОСТЬ  — К  ХЛОПОТАМ

Кто говорит, что ранний гость к дождю, кто – к письму, а я утверждаю – к хлопотам. Может быть, ходящий в гости по утрам поступает мудро, но почти наверняка он идет по срочному делу, которое потребует от хозяев определенных хлопот.

В понедельник с утра пораньше к нам в гости заявилась Виолетта. Она терпеливо дождалась, пока у нас не закончится оперативка и пока Вязов не вернется от секретаря, и лишь потом смогла излить душу.

—  Да что же это такое делается?! – возмущалась она. – Неужели совсем нет управы на наше рыночное начальство?! Оно уже вконец обнаглело. Последние остатки совести потеряло. Стою я вчера вечером, торгую, никого не трогаю. Подходит ко мне Зубарский, а с ним еще три головореза из бандитской крыши. “Ну, так ты будешь бабки за павильон платить или как?” — спрашивает. Я ему говорю: “Подожди немного, нет у меня сейчас денег таких. Перекручусь немного, займу и заплачу”. А он мне объявляет: “Все, ждать больше не буду! Убирай к чертовой матери свой лоток, я на этом месте новый павильон строить буду”. Ну, слово за слово, поругались мы с ним. А потом он своим гориллам говорит: “Выкиньте эту лярву с моего рынка вместе со всем ее барахлом! Чтобы духу ее больше здесь не было!” Один бугай как даст ногой по моему лотку, у меня весь товар на землю попадал. Они по нему потоптались. Потом собрали все в охапку и через забор рынка выкинули. Короче, выгнали меня. А Зубарский стоял, наблюдал и ухмылялся. Ублюдок!

В выражениях Виолетта не стеснялась:

—  Гады, подонки, мразь! Нашли жертву, беззащитную женщину. Но я им этого так не оставлю. Особенно этому подлецу Зубарскому. Я ему отомщу. Жестоко отомщу! А вы тоже хороши, менты-защитнички. Ну сделайте что-нибудь с этими козлами!

— Подождите, Виолетта, не орите. Объясните, чего вы хотите? – почти цитатой из Корнея Чуковского задал вопрос Вязов.

—  Я хочу жить нормально, — всеобъемлюще ответила Виолетта.

—  Понятно, — кивнул Виталий. – Я так полагаю, что нормально тебе мешает жить Зубарский?

— Еще как мешает, — вздохнула женщина. – Достал он меня уже до крайности. Своими руками готова эту гниду задушить. Может, мне киллера для Зубарского нанять? У вас на примете нет какого-нибудь недорого наемного убийцы?

 —  Никаких проблем. У нас для мокроделов здесь служба по трудоустройству организована. Я скажу компьютерщикам, чтобы они тебе прайс-лист с их расценками подготовили, а ты уже сама сориентируешься кого нанять.

—  Я серьезно. Говорят, у вас имеется организация, “Белая стрела” называется, которая разных авторитетов ликвидирует. Может быть, вы посодействуете, чтобы она и Зубарского грохнула. Я заплачу, — сказала Виолетта.

— Какой базар! Конечно посодействуем. А, если деньги хорошие предложишь, то мы сами с Игорем Владимировичем возьмемся, — пообещал Вязов. – Подхалтурим в свободное от основной работы время. Завалим Зубарского, и не надо будет головой болеть, как его за решетку отправить.

—  Да ну вас! Вам все шуточки, а мне-то что теперь делать. На рынок мне теперь дорога заказана. На покупку павильона нет денег, а лоток мой порушили. Что мне теперь на панель идти?

— На панели тоже имеются свои сложности. Где гарантия, что ты через месяц не придешь к нам снова и не попросишь завались своего сутенера?

—  Так что же делать-то?

— Прежде всего, нужно все делать по закону. Противоправные действия имеют обыкновение вызывать цепную реакцию, которую позднее уже невозможно остановить, в результате плохо приходится всем, и правому, и неправому. Итак, что мы можем и должны сделать законным образом в данной ситуации? Это просто-напросто навести порядок на рынке. Сломать систему взимания оброка в виде “черного нала”. Если нам удастся добиться осуждения Зубарского, то тот, кто придет ему на смену поостережется обкладывать данью торговцев, установит легальные и разумные расценки за аренду. Однако мы одни, без помощи арендаторов ничего не сможем сделать. А вы все элементарно струсили и спасовали перед жуликами. Ты сама подписала Зубарскому договор займа, другие арендаторы отказались от своих первоначальных показаний, что платили ему деньги без оформления приходных ордеров. Тем самым свели к нулю всю нашу работу. Зубарский понял, что уголовное дело в отношении него разваливается, и обнаглел еще больше. Ничто так не развращает, как безнаказанность. Но, выкинув тебя с рынка, Зубарский допустил ошибку. Теперь он не может угрожать лишить тебя места, поскольку это уже свершилось. Так что, милая,  выбрось из своей головки разные глупости на счет киллеров, и давай действовать по закону. Только так мы сумеем наказать Зубарского, а ты сможешь вернуться к торговой деятельности. Отправляйся на рынок, пошушукайся там с девчонками, объясни им, что сегодня разгромили твой лоток, а завтра та же участь постигнет их. Постарайся убедить, что нет и не будет для них никакой защиты от беспредела рыночной администрации кроме нас, обэповцев. Но, чтобы мы снова смогли арестовать Зубарского, нам нужно знать когда они понесут ему деньги. Сможешь это выяснить?

Виолетта немного подумала, а потом тряхнула головой и произнесла:

—  А чего? Терять-то мне на самом деле теперь нечего. Пойду агитировать девчонок за дружбу с ментами.

 

Хождение в народ Виолетты закончилось успехом. Не знаю какие аргументы она нашла для убеждения своих товарок проявить гражданскую сознательность, но, возможно, на решение арендаторов повлияло не столько ее красноречие, как наши действия. Многие события быстро распространяются в массах и без участия СМИ. О проведенном нами обыске у Колчедана не писали газеты, не вещали ведущие теленовостей, однако это событие получило большой резонанс. Весть о том, что менты поприжали известнейшего криминального лидера передавалась по старинке из уст в уста, но расходилась довольно быстро. Узнали об этом и на рынке, из чего сделали вывод, что обэповцы серьезно настроены разобраться не только с Зубарским, но и с теми, кто стоит за ним и фактически владеет рынком.

Виолетта привела к нам двух женщин – Аню и Катю. Или, вернее будет сказать, Анну и Екатерину, поскольку дамы хотя еще и не достигли бальзаковского возраста, но тургеневский уже оставили позади. Обе они так же были челночницами. Сами возили товар из Москвы и сами его продавали. Им тоже надоело отдавать Зубарскому львиную долю, добываемой в поте лица, прибыли, поэтому они согласились передать ему деньги под нашим контролем.

 

Анна позвонила в среду и сообщила, что деньги ей назначено платить завтра в 11 часов. Она рассказала, что к ней подошли два “кожаных затылка” из колчедановской братвы, показали спичечный коробок с написанной на нем датой и временем, спросили: “Все ясно?” и, получив утвердительный кивок, продефилировали дальше по рынку. К Екатерине они не подходили. Вечером мы привезли Анну к себе в райотдел и тщательно проинструктировали. Переписали номера купюр, предназначенных для передачи Зубарскому и назначили встречу на завтра, непосредственно перед операцией.

 

В прошлый раз нам довольно легко удалось задержать Зубарского с поличным. Он извлек из того случая урок и постарался застраховать себя от повторения ситуации. Мы уже знали, что на рынке поменяли охрану. С Каминским расторгли договор, а фактически выгнали его, как не справившегося с работой. Пришедший ему на смену отставник из военных первым делом усилил охрану здания администрации рынка. Теперь вместо одного “секьюрити” на вахте сидело четверо. Это обстоятельство нас не особо заботило. По закону милицейской физики для преодоления данного препятствия нужно было лишь применить силу воздействия, превышающую силу противодействия. Поэтому на сей раз мы просто взяли с собой шесть милиционеров особого назначения.

В половине 11-го я и Вязов встретились в подъезде одного из домов возле рынка с Анной. Мы помогли ей прикрепить под платье радиомикрофон, еще раз проинструктировали что нужно говорить, благословили и отправили к Зубарскому.

Спецтехника действовала хорошо. Нам в машине отчетливо был слышен разговор Анны с директором рынка:

— Здравствуйте, Семен Маркович, я деньги принесла за аренду. Как договаривались, десять тыщ, копеечка в копеечку.

—  Приходи завтра. Сейчас бухгалтера на месте нет.

—  Так ты же раньше без бухгалтера принимали.

—  А теперь с ним. Все иди, не мешай работать.

—  Но почему? Ко мне вчера двое ваших “быков” подошли и назначили время на сегодня, на 11 часов.

—  Какие быки, какие коровы? О чем ты? У нас здесь не ферма, а рынок! Сказано тебе русским языком: арендная плата сегодня не принимается. Тебя известят, когда можно будет заплатить А теперь топай отсюда, не отнимай время. И без тебя тут забот полон рот.

Однако, сорвалось. Денег Зубарский не взял. Мы дождались Анну, сняли с нее радиомикрофон, дали отбой омоновцам и отбыли восвояси.

 

Творилась какая-то ерунда. За эту неделю мы трижды выезжали на рынок для проведения операции по задержанию Зубарского с поличным, и трижды она срывалась. Директор рынка брал деньги от торговцев утром, днем и вечером, но как только мы приезжали по его душу, сразу начинал отказываться от приема арендной платы. Причем, и Анна, и Екатерина в один голос твердили, что отказ он сопровождает язвительной усмешкой, словно передавая нам привет – “Ну что съели?!” Правда, деньги он отказывался принимать не только от  Анны и Екатерины, но и от других арендаторов, однако исключительно в то время, когда мы парились в оперативной машине за оградой рынка в ожидании сигнала.

Сомнений не оставалось. В наши ряды вкралась измена. И от осознания сего факта на душе становилось очень паршиво.

Когда мы узнали, что  Колчедан был предупрежден о планировавшемся у него обыске, то решили, что на жуликов “стучит”  кто-то из “уголков”, ездивших с нами. Но сейчас стало вполне ясно, что мы зря грешили на честных коллег. На рынок “уголки” с нами не ездили. А это значило, что Иуда находился у нас в отделении. Но самое интересное заключалось в том, что состав группы, ездившей на рынок, менялся, постоянными ее членами были только я и Вязов. И единственно мы двое обладали всей полнотой информации: знали когда, куда поедем и зачем.

Факты упрямая вещь. Как бы мы с Вязовым не верили друг другу, в наших отношениях появилась малюсенькая червоточинка. Мы благородно убеждали друг друга, что не сомневаемся во взаимной честности и валили все на происки жуликов, организовавших каким-то образом прослушивание наших разговоров. Сейчас  каждый ребенок знает про “жучки”, а взрослые дяди могут спрятать их где угодно. К примеру, известен такой случай из практики наших спецслужб, когда они нашпиговали подслушивающими устройствами герб Соединенных Штатов, изготовленный пионерами Артека и преподнесенный ими американскому послу на Ялтинской конференции 1945 года. Герб послу очень понравился, он повесил его у себя в рабочем кабинете, а наши контрразведчики 15 лет подслушивали речи американского дипломата, пока Хрущев Н.С. неосторожно не похвастался об этом.

Мы внимательнейшим образом осмотрели весь кабинет, но нашли только пару-тройку тараканов, а вот из электронных насекомых — ни жучков, ни клопов нам не попалось.

Бесконечно делать хорошую мину при плохой игре, мириться с утечкой информации и ждать пока маленькая червоточинка в наших отношениях разрастется до полного уничтожения доверия друг к другу, мы не могли себе позволить. После третьего неудачного выезда на рынок. Виталий первым предпринял попытку откровенно объясниться.

—  Игорь, так дальше жить нельзя, — сказал он. – Измена – это как злокачественная опухоль, которую бесполезно лечить, нужно вырезать к чертовой матери пока она не поразила весь организм.

—  Согласен, — кивнул я. – Однако прежде чем резать, надо разобраться где нормальные клетки, а где пораженные. Ты можешь стопроцентно поручиться за кого-нибудь, что информацию жуликам слил точно не он?

—   Могу! – веско произнес Вязов.

После этого положил ладонь на уголовный кодекс и торжественно поклялся:

—  Перед лицом своего товарища я на этой святой для каждого гражданина книге клянусь, что ни на словах, ни в мыслях своих не выдавал жуликам наших милицейских секретов. Да постигнет меня самая суровая кара, если я вру!

Столь ответственно сделанное заявление требовало ответного хода с моей стороны. Соблюдая церемонию, я возложил свою длань на уголовно-процессуальный кодекс и произнес:

—  Клянусь, что я не предавал интересов службы БЭП и своих коллег!

—  Ну, вот видишь, Игорь, две здоровые клетки – ты да я, мы  знаем. А это уже немало. Согласно статьи 35 УК РФ, два человека считаются группой. Во избежание проколов я предлагаю на ближайшее время ограничить круг посвященных в детали работы по рынку только членами нашей группы, тобой и мной. Как это не прискорбно, но, пока не вычислим гада, который нас продал, и не набьем ему морду, придется ввести режим повышенного недоверия. Теперь будем делать как комитетчики: кто бы ни вошел, все бумаги сразу или в сейф, или переворачиваем лицевой стороной вниз. На случай прослушки – в кабинете планы не обсуждаем, только на улице, и никаких лишних базаров по телефону.

 

Режим повышенного недоверия быстро принес свои плоды. Коллеги сразу обратили внимание на наше суетливое переворачивание бумаг при их появлении и, похоже, обиделись. В милиции никогда не пользовались пониманием и вызывали усмешку потуги фээсбэшников напускать флер секретности на каждый пустяк. Поэтому, когда мы начали действовать подобными методами, это было расценено как противопоставление себя коллективу, где все зижделось на доверии. Верить в то, что у нас в отделении жулики завербовали стукача никто не хотел, очень уж противна была сама мысль об этом. Один лишь Петрович нас понял и поддержал.

—  Ребята, — сказал он нам. – Если предатель завелся в моем подразделении, обещаю сделать все, чтобы вывести его на чистую воду. А пока разрешаю вам вести дальнейшую работу на рынке по индивидуальному плану. Освобождаю вас от рассказа о своих планах на оперативке. И вот еще что. Кроме вас двоих, во все детали мероприятий в отношении Зубарского был посвящен только я. Отныне разрешаю не согласовывать свои действия со мной. Чем меньше круг посвященных, тем лучше. Но любую помощь и содействие я вам окажу. В общем, дерзайте, парни. Если сумеете прижать Зубарского, то, возможно, сумеете узнать у него имя той гниды, которая вас сдала.

 

И все же, несмотря на испорченные отношения с коллективом, режим тотального недоверия себя оправдал. Зубарского на четвертый раз мы взяли. Получив информацию, что передача денег назначена на воскресенье, в райотделе не сказали об этом ни одной живой душе, а, напротив, всем рассказывали будто бы собираемся в выходные на рыбалку. Сами же в воскресенье  приехали на базу ОМОН и напрямую договорились об оказании помощи с ребятами, которые уже ездили с нами на рынок.

Все прошло как по маслу. Зубарский на сей раз взял плату за аренду как с Анны, так и с Екатерины. А потом омоновцы в мановение ока проложили нам путь через тела новых охранников, положенных на пол лицом вниз, до дверей кабинета директора. Зубарский был просто в шоке. Он так старательно тихарился, а менты, один хрен,  опять зашухарили его малину. Семен Маркович растерялся до такой степени, что даже не смог внятно объяснить появление у него в сейфе, обнаруженных нами денег. Только талдычил, что это провокация, он будет жаловаться. Версия – будто ему подкинули деньги в запертый сейф, не выдерживала никакой критики и отдавала мистикой. Такое поведение директора наталкивало на мысль, что он уверился в невозможности повторного его задержания с поличным, надеясь на своевременное предупреждение о милицейских кознях, плетущихся по отношению к нему.

Мы доставили Зубарского в райотдел и подробно допросили его. Адвокат Зигельбаум, видимо, выехал из города по случаю выходного погожего дня, поэтому его сотовый телефон не отвечал. От привлечения другого адвоката директор рынка отказался, поэтому беседу с ним проводил Вязов с глазу на глаз. Я в это время в другом кабинете допрашивал арендаторов.

Позднее Виталий рассказал, как в ходе допроса пытался выведать у Семена Марковича кто сдал ему нас, а тот усиленно интересовался человеком, настучавшим на него. Их психологический поединок закончился вничью. Ни тот, ни другой своих источников информации не выдали. В конце концов, Вязову эта игра надоела, он вынес постановление о задержании Зубарского на трое суток и препроводил его в камеру.

 

СВИДАНИЕ  С  РЕФЕРЕНТОМ

В понедельник утром у нас в кабинете раздался телефонный звонок. Вязов нажал кнопку громкоговорящей связи, и мы услышали:

 —  Алло. Мне нужен Виталий Иванович.

—  Я слушаю, — Виталий отключил громкоговорящую связь и снял трубку.

—  Здравствуйте, Виталий Иванович. Это Ирина.

 —  Здравствуйте. Только уточните, пожалуйста, какая именно Ирина?

  —  Та, которую вы называли “госпожа референт”. Теперь вспомнили?

—  Теперь вспомнил. Вы по поручению своего шефа звоните?

   —   Нет, я звоню сама по себе. Мой шеф тут абсолютно не при чем. У меня к вам дело.

—  Излагайте.

  —  Это очень деликатное дело и оно касается вас тоже, поэтому мне бы не хотелось обсуждать его по телефону. Давайте встретимся сегодня вечером, посидим где-нибудь, и я вам все расскажу.

 —  Давайте встретимся. Только предупреждаю сразу, в ресторан я вас сводить не смогу по причине тяжелого финансового положения, но пивом угощу, если пожелаете.

 —  Вот и замечательно. Тогда давайте встретимся в пивбаре на углу улиц Волочаевская и Самородная. Там подают мой любимый сорт пива – “Миллер”. Часиков в восемь вас устроит?

—  Устроит. До встречи, — сказал Вязов и положил трубку.

После этого он немного помолчал, о чем-то раздумывая, потом поднял глаза на меня и спросил:

 —   Игорь, у тебя не найдется в займы  рублей пятьсот. Пообещал даму угостить пивом “Миллер”. Черт знает, сколько оно стоит в этом пивбаре.

 —  Пятисот нет, но пару сотен ссужу, — ухмыльнулся я. – Только, Виталий, говорят, криминальные авторитеты очень ревниво относятся к связям своих подружек с ментами. Напьетесь с Ириной пива, в сон потянет, окажетесь в одной постели. А если об этом узнает Колчедан, скандала не миновать.

—  Ерунда, — отмахнулся Вязов. – Это чисто деловая встреча. Я уверен, что Колчедан сам и послал ее на свидание со мной.

 

Следуя неписаным правилам ритуала свиданий, Ирина, как представитель слабого пола, малость опоздала. Виталий предвидел это и запасся газетой. Он так увлекся чтением, что не сразу заметил появление в пивбаре своей дамы.

—  Привет! – раздался голос Ирины возле него.

Вязов поспешно поднялся. Подвинул стул женщине, помогая ей сесть.

 —  В городе такие ужасные пробки…,- из вежливости объяснила причину своего опоздания Ирина и крутанула на пальце брелок с ключами от автомобиля.

— Ничего. Говорят, чем дольше ожидание встречи, тем она приятнее, — улыбнулся Виталий. — Что будем пить?

—  Ну вот, ты уже забыл мой любимый сорт пива, — притворно вздохнула женщина. – Будем пить пиво “Миллер”.

 —  Я не забыл. Просто некоторые люди за рулем пиво не употребляют. Вот и решил уточнить.

—  А я надеялась, что обратно мы уедем вместе, и ты будешь защищать меня от придирчивых гаишников.

Виталий засмеялся, ничего не сказал и отправился к стойке бара за пивом. Когда он вернулся с кружками в одной руке и сушеными креветками в другой, дама сосредоточенно изучала какую-то статью в его газете.

— Ну, все в политику лезут. Пищат, да лезут, — поделилась впечатлениями от прочитанного Ирина.      

 —  Политика – удел богатых людей. Если у человека есть деньги, он может профинансировать избирательную компанию своей жене, если есть большие деньги – то и теще, а если сумасшедшие деньги – то и двоюродному брату тещи первой жены.                   

— Виталий, а ты бы хотел стать депутатом? – неожиданно спросила Ирина.

—  А что, у тебя есть контрамарка в Государственную Думу? – с усмешкой ответил вопросом на вопрос Вязов.

—  Нет, я серьезно. В Государственную Думу, конечно, мы тебя протолкнуть сразу не сможем, а вот в городскую можно попробовать. А что? Человек ты внешне привлекательный, с положительной биографией, если тебя должным образом раскрутить, соберешь неплохой электорат. Ну, а дальше, когда освоишься в политике, поднатореешь в законотворчестве, может быть, и выдвинем тебя в Госдуму.

—   Ирина, а мы – это кто?

—  Мы – это организация, в которую входят многие очень и очень влиятельные люди в городе.

—   А руководит ею, надо полагать, господин Пахомов?

—   Да.

—  И зачем же Пахомову, не самому законопослушному представителю общества, благодетельствовать менту, то бишь мне?

  — Во-первых, так поступить ему рекомендовала я. Все-таки я же его референт, и должна давать умные советы.

—   А ничего пивко. На счет него твой совет попал в точку. А вот на счет меня – вряд ли. Ты же меня совсем не знаешь. Видишь второй раз в жизни.

—  А вот и ошибаешься, Виталий. Я о тебе очень многое знаю и вижу тебя не второй раз.

—   Да ну?

—  Я несколько раз видела тебя с Мариной на презентациях год назад. Завидовала вам страшно. Вы смотрелись потрясающе красивой парой, всегда были веселыми, улыбались, смеялись. И никого не замечали вокруг. Потому ты меня и не запомнил. Для Марины я была мелкой сошкой, хотя она и знача, что я работаю у Пахомова. Она всегда отличалась повышенным самомнением и высокомерием. Слушай, Виталий, а, правда, говорят, что именно ты ее посадил?

—  Нет, не я. Но ребята из нашего отделения.

—  Ну вот, такую красивую легенду разрушил. Лучше бы я не спрашивала.

—  Какую легенду?

 —  Да так. Просто рассказывали,  будто бы она тебя приревновала и пыталась отравить. А ты в отместку раскопал кое-какие из ее делишек и отправил любимую в тюрьму.

  —  Ерунда. Твой информатор насочинял шекспировских страстей. Все было гораздо банальнее и проще. Правда, был случай, когда она нас с Игорем усыпила посредством клофелина, но любовь и ревность тут ни при чем. Свой срок Маринка получила вполне заслуженно, хотя я и сейчас вспоминаю ее с теплотой. И что ты еще обо мне знаешь?

—  Очень многое, Виталий, очень многое. У меня на тебя целое досье имеется.

—  Как интересно! И компромат в нем есть?

—  Есть кое что.

—  Можно подробней?

—  Можно. Вот, например, не так давно ты в одном загородном коттедже одного человека застрелил. И якобы скрыл данный факт от всех. Это правда?

—  Ирина, а ты не допускаешь, что это такая же легенда, как та, что тебе рассказывали обо мне и Марине.

— Допускаю. И даже допускаю, что в коттедже с твоей стороны была самооборона. Но вот какая загвоздка имеется. Говорят, при этом происшествии присутствовали еще четыре человека. Один из них мертв, а остальные трое утверждают, якобы, с твоей стороны была не самооборона, а хладнокровное убийство. И еще говорят, что в некой банковской ячейке лежат их письменные показания на сей счет и ручка болгарского производства, из которой был произведен выстрел, с твоими отпечатками пальцев.

  —  Слушай, и, правда, у тебя интересное досье на меня собрано. Нельзя ли на него взглянуть?

    —  Извини, Виталий, нельзя. Даже при всей моей симпатии к тебе.

  —  Странная ты женщина, Ирочка. Не пойму я тебя. То ты меня соблазняешь мифическим депутатством, то пугаешь обвинением в мифическом убийстве. Давай начистоту. Что ты, или вернее Колчедан от меня хочет?

 —  Пустяк. Прекращение уголовного дела в отношении Зубарского. И недопущения в дальнейшем репрессий со стороны ОБЭП к подконтрольным нашей организации структурам.

  —  Не слишком ли много он хочет от простого опера. Я не могу отвечать за все ОБЭП.

—  Естественно.  Имеется в виду исключительно содействие нам в пределах твоей компетенции. А со своей стороны мы обещаем принять меры для выдвижения тебя на ближайших выборах кандидатом в городскую Думу. Депутатская неприкосновенность обеспечит тебя защитой от недоброжелателей, если кто-нибудь из них пожелает выдвинуть против тебя обвинения по поводу происшествия в загородном коттедже. Как видишь, мы предлагаем честную игру.

—  Да, Ирочка, умеешь ты  мужчину заинтриговать. Пожалуй, надо еще пивка взять. Ты как?

—  Я за, — кивнула женщина и мощным глотком осушила свою кружку.

Виталий прогулялся до стойки, купил еще пива и пачку сигарет. Вернувшись обратно за столик, он некоторое время помолчал, подумал, потом возобновил разговор.

—  Послушай, Ирочка, просвети: зачем Колчедану весь этот сыр-бор разводить вокруг моей персоны? Не проще ли меня вывести из игры каким-либо способом, чем обхаживать, толкать в политику и все такое-прочее?

—  Проще – не значит лучше, — назидательно заметила женщина. — Тимофей Васильевич – очень умный и прозорливый человек. Он действительно старается действовать во благо людям и городу. То, что сейчас творится: дикая коррупция во всех эшелонах власти, беззастенчивое разворовывание государственных средств и ресурсов, эпидемия наркомании ему так же отвратительно, как и всем честным людям. Поэтому он душой болеет за наведение порядка в государстве и пытается что-то сделать для этого. Поверь, он не против милиции, а лишь хочет, чтобы она работала более эффективно и получала достойное вознаграждение за свой нелегкий труд, а не подачки в виде взяток.

—  Красиво. Просто рекламный ролик какой-то.

—  Это не реклама. Это программа действий. И она уже осуществляется. Тимофею Васильевичу удалось объединить многих очень умных и влиятельных людей в нашем городе, которые, как и он, искренне желают перемен к лучшему. Согласованы вопросы финансирования организации со стороны банков и крупных промышленных предприятий, обеспечена поддержка намеченных начинаний во властных структурах. И сейчас первоочередная задача – создание команды единомышленников, которая эти начинания будет проводить в жизнь. А тебе, Виталий, предлагают стать членом данной команды.

—   За что же мне такая честь? – развел руками Вязов.

—  Один из наших известных олигархов Потанин начал свое восхождение в элиту бизнеса с того, что привлек в свою команду самых умных и квалифицированных специалистов, переманивая их из других организаций высочайшими окладами. Но затраты Потанина быстро окупились. Он стал одним из богатейших людей у нас в стране. Таким образом, хорошая квалифицированная команда – залог будущего успеха. А привлечь тебя на свою сторону Тимофею Васильевичу посоветовала я. Проанализировала собранную на тебя информацию и решила, что твой потенциал значительно выше, нежели должность оперативника ОБЭП. Хотя на первых порах ты можешь быть нам полезен и на своем рабочем месте.

—   Знаешь, Ирочка, нечто подобное я уже слышал года полтора назад. Когда я впервые встретился с Мариной, она примерно теми же словами убеждала меня потрудиться на благо ее папаши, вора в законе.

—   Да, я в курсе этого и знаю, что ты отказался.

—   И знаешь, что Джавдет, ее папахен, мне миллион рублей предлагал?

—   Нет, вот об этом я не слышала. Что же ты ему ответил?

—   Предложил засунуть свой миллион себе в задницу.

—   После чего он организовал покушение на тебя?

—   Да. А ты действительно весьма осведомленная на мой счет особа. Но, если так хорошо знаешь мою биографию, как же не поняла, что я не продаюсь и ничьих угроз не боюсь?

—  Существует избитая истина, что продаются все, только у каждого своя цена.

—  Не обижайся, Ирочка, но существует еще и народная поговорка: “по себе людей не судят”. Понятно, что ты под Колчедана легла не по любви, а по расчету. Только меня с собой не ровняй и по своим меркам не суди.

—  Зря ты так, Виталий. Я ведь тебе искренне симпатизирую. Знаю, что ты очень гордый и уважаю за это. Если хочешь знать, я так и сказала Тимофею Васильевичу: “Он настолько горд, что отвергнет любые деньги, которые вы ему предложите. Единственное чем вы сможете привлечь его на свою сторону, это увлечь высокой идеей и предложить достойное положение в обществе.

—   Перемудрила ты, Ирочка, перемудрила. Нам, ментам, на высокие идеи и положение в обществе наплевать. А Колчедану передай: никаких благодеяний мне от него не нужно, и, если не хочет неприятностей, пусть не пробует меня пугать или шантажировать. Джавдет попытался на меня давить, так я его потом в Голландии достал и посадил. Как бы с господином Пахомовым того же не получилось. Все понятно?

—    Да.

—  Тогда, Ирочка, допивай пиво и пошли. Отвезу тебя домой, чтобы гаишники ненароком  прав не лишили за управление транспортным средством в нетрезвом состоянии.

—   Спасибо, не нужно меня отвозить. Доберусь как-нибудь сама.

—  Нет проблем. А я думал, что ты меня еще домой пригласишь на рюмку чая. Такой приятный вечер было бы здорово закончить в одной постели.

 —   Не пошли, Виталий. У тебя денег на меня не хватит.

—  Ну, извини. Я думал, ты меня любишь, а ты, как настоящая профессионалка, сразу про деньги.

—   Пошел к черту, Вязов!

—  Да я не сильно и напрашиваюсь. Ты же меня первая пригласила на свидание.

—  Теперь понимаю, что сделала глупость! – заявила Ирина.

Потом чуть помолчала, подумала, махнула рукой и добавила:

—   А плевать! Сделаю еще одну.

Достав из сумочки ключи от машины, она бросила их на стол перед Вязовым и сказала:

—  Поехали ко мне!

  

МАМЕД  —  ПОДЛЫЙ  ОТРАВИТЕЛЬ

 На следующий день утром Виталий прибыл на работу небритым и невыспавшимся. Он сразу же предупредил:

—  Если позвонит Жанна, а меня не будет на месте, скажи, что ночью я был в засаде.

—  В «засаде», которая от слова «засаживать»? — усмехнулся я.

—   Какой ты пошлый, Игорь. Ты меня сегодня не доставай, ладно.  

—  Хорошо, — пожал плечами я.

Вязов с затуманенным взглядом открыл сейф и невидяще уставился в его нутро, надо полагать, все еще находясь под впечатлением ночных страстей. Потом, улыбнувшись чему-то своему, он пришел в себя, закрыл сейф, так ничего из него  не достав, и заметил:

—  Знаешь, Игорь, я никогда жуликам не завидовал. Ни их деньгам, ни роскошным тачкам, но всегда восхищался их селекционной работой. Где только они умудряются столь классных девчонок подбирать?

— Ты о колчедановской референтше что ли? Ну видел я ее, ничего особенного, — заметил я.

—  Внешнее впечатление не всегда соответствует внутреннему содержанию. В постели эта женщина – огнедышащий вулкан, кипящая лава. Огонь, порох, ракета! Ничего подобного в жизни я еще не испытывал.

—  Рад за тебя. Ладно, бери ежедневник, пошли на оперативку.

 

Во второй половине дня из прокуратуры вернулась следователь Вера Феоктистовна, которая вела наше дело в отношении Зубарского. Приехала она чуть не плача. Ей, весьма уважаемой и почитаемой в райотделе женщине предпенсионного возраста, стало весьма обидно от беспардонного наезда прокурора, и она пришла пожалиться к Петровичу.

—   Как девчонку сопливую меня отчитал, — рассказывала Вера Феоктистовна. – Ругался словно сапожник. “Какого хрена, — кричит, – вы опять ко мне с этим делом приперлись! Вы что там,  в милиции все такие глупые что ли?! Я вам в прошлый раз русским языком сказал: не дам санкции на арест Зубарского, а вы ко мне снова с тем же самым заявляетесь!” Я ему пытаюсь объяснить: так, мол, и так, открылись новые обстоятельства преступной деятельности директора рынка. А прокурор меня чуть ли не матом. “Вы, — говорит, — там у себя в райотделе совсем охренели! Какое право вы имеете возбуждать на Зубарского новое уголовное дело и опять задерживать его, если преступление, которое вы вменяете ему, про-дол–жа-е-мо-е! Понимаете вы это?!” В общем, прокурор дело у меня забрал. Сказал, что вынесет по нему постановление о прекращении за отсутствием состава преступления, а так же направит письмо в РОВД для проведения в отношении меня и вас, Владимир Петрович, служебного расследования.

—   Это почему?!

—    Да потому, что не имели мы права возбуждать по Зубарскому несколько дел и трижды задерживать его на 48 часов. Кстати, хоть ругань и не делает ему чести, но прокурор прав. Я должна была сама раньше разобраться в этом, но поддалась горячей настойчивости ваших сотрудников. Теперь буду с вашими материалами детально разбираться, больше вы мне такой свиньи не подложите.

—   Подождите, подождите, Вера Феоктистовна. У нас и в мыслях не было вас поставлять. Давайте разберемся. Разве можно трактовать действия Зубарского, как продолжаемое преступление?

—    Не можно, а нужно.

—   Предположим, у него имелся умысел получить коммерческий подкуп от пяти коммерсантов. Мы это фиксируем, возбуждаем дело, задерживаем директора рынка. Он возвращается из ИВС на свободу и снова получает коммерческий подкуп. Разве эти действия охватываются общим умыслом?

—  Охватывается. Его умысел направлен на получение коммерческого подкупа от арендаторов в принципе. И от скольких из них он его получит, неважно. Нельзя было возбуждать в отношении Зубарского три уголовных дела и трижды применять к нему задержание “по сотке”. Теперь получилось, что за одно преступление он отсидел 9 суток, что является грубым нарушением законности.

—   Ничего не понимаю. А как же тогда, Вера Феоктистовна, наши коллеги из ОУР делают? У них же в систему вошло  не позволять выпускать опасных бандитов из СИЗО путем предъявления им обвинений по дополнительным фактам. Судья выпускает бандита из под ареста, а они хлоп тому новое обвинение, и, будьте добры, пожалуйте обратно в камеру. Только так и противодействуют гуманности наших судов, иначе те бы давно уже всех головорезов за деньги повыпускали.

—  Не знаю. Вероятно, они им дополнительные обвинения по другим статьям предъявляют. А тут все три дела по 204-й. В общем, на мой взгляд, прокурор прав.

—  Ничего себе прав! А нам-то как работать?! Пока Зубарский сидит в камере, все “быки” на рынке тоже сидят, поджав хвосты. Только его отпускают, бандиты сразу начинают арендаторов запугивать. А как на счет вопроса о защите свидетелей?

—  Это не ко мне, Владимир Петрович. Мое дело — в сроки по всем делам уложиться и до пенсии доработать.

— Ладно, Вера Феоктистовна, не огорчайтесь так, что прокурор вам нагрубил. Я сам ему позвоню и переговорю по делу Зубарского.

 

Петрович довольно давно руководил районным ОБЭП, и с прокурором находился в приятельских отношениях. Время от времени он по просьбе руководителя надзирающего за милицией органа участвовал в решении его личных проблем, зато потом тот не отказывал ему, если нужно было получить санкцию на арест или обыск. Не так давно, например, наш начальник договаривался с директором кафе, где отмечалась свадьба прокурорской дочери, чтобы закуски отпускались по цене производства, без наценки. Поэтому Петровичу не составило большого труда договориться об аудиенции на следующее утро.

Однако вернулся он из прокуратуры мрачнее тучи. И сразу же вызвал к себе Вязова.

Виталий также вышел от Петровича не в настроении. Когда над твоей головой мылят веревку, тут не до смеха. Прокурор дал понять нашему начальнику, что имеется спущенная с самого верха неофициальная установка – Зубарского в обиду ментам не давать. Ничего удивительного в том не было. Зубарский и стоящий за ним Колчедан спонсировали избирательные кампании очень влиятельных лиц города, а теперь, в преддверии грядущих выборов в городскую Думу, те опять рассчитывали заручиться их финансовой поддержкой. Но особенно противно, что разменной монетой в политической игре становился Виталий. Прокурор сказал Петровичу, что ждет от него самого строгого наказания для инициатора незаконного задержания Зубарского, то бишь Вязова.

—  Похоже, Виталий, твою фамилию в прокуратуре хорошо запомнили. Она там на всех действует, будто красная тряпка на быка, — заметил наш начальник.

Вязов промолчал и никак не прокомментировал это замечание. Но, мне кажется, я догадался о чем он сразу подумал. Если жулики скинут в прокуратуру компромат в отношении того, как он застрелил человека в загородном коттедже, то там только обрадуются и примут все меры, чтобы сгноить строптивого опера. Виталий сразу поскучнел и наморщил брови, что выдавало сложный мыслительный процесс, происходящий в его голове.

Впрочем, предаться раздумьям в райотделе не дадут, обязательно кто-нибудь прибежит и потребует действий. Так вышло и на сей раз. Едва Петрович удалился к себе, как к нам в кабинет залетел помощник дежурного.

—  Привет, парни, — поздоровался он. – Мне сказали, что вы специалисты по алкоголю. Такое дело. Позвонил участковый Фоменко, его народ в опорном пункте осадил. Из-за чего сыр-бор я не понял, но что-то связанное с паленой водкой. Мы машину ему на выручку посылаем. Вы бы съездили тоже, разобрались на месте, как спецы.

Борька был нашим приятелем, поэтому мы без разговоров быстро собрались и отправились ему на подмогу.

 

Опорный пункт, который Фоменко любовно называл “мой офис” находился в подвале девятиэтажной свечки. К его двери вниз вела лестница, закрывающаяся металлической дверью, дабы какой-нибудь несознательный гражданин не вздумал справить на ней нужду. Теперь эта дверь стала непреодолимым препятствием на пути разгневанного народа.

В сущности, этого самого народа было немного, человек десять подвыпивших мужчин и женщин. На массовые беспорядки происходящее не тянуло. Граждане не скандировали лозунги, не трясли плакатами и транспарантами, а лишь просили через зарешеченное оконце на уровне земли выдать им какого-то гада.

—  Мамед, подлый трус, выходи! Начальник, кого ты охраняешь?! Отдай нам этого гада, и дело с концом! – выкрикивали они.

Когда мы подъехали, люди прервали переговоры и обступили наш канареечного цвета “коробок”. Первым из машины выбрался Вязов и обратился к собравшимся:

—  Что за шум, а драки нету? Какие проблемы, граждане?

Народ чего-то наперебой ему начал рассказывать.

—  Подождите, подождите, граждане. Не все сразу, — поднял руку Виталий.

Он прошелся по массам взглядом и, увидев  Профессора, оказавшегося тоже здесь, ткнул в него пальцем.

— Вот вы, гражданин, подойдите ближе. У вас лицо интеллигентное. Объясните толком причину манифестации.

Иванов начал изложение с общих  громких фраз:

—  Мы требуем справедливости! Хватит травить трудовой народ! К ответу подлых торговцев-убийц!

—  Убедительно, но не по существу. Поконкретней, пожалуйста, — попросил Вязов.

—  Черные дружбана нашего отравили водкой. Мы Ваську похоронили, помянули и решили с Мамедом разобраться. Васька у него водку брал.

—   “Паленкой” что ли отравился? – уловил суть Виталий.

—  Ну да, — кивнул Профессор. – Мамед у нас в районе, возле кинотеатра картошкой торгует. А между делом “паленкой” приторговывает. В прошлом году Миша-Хромой у него водки взял и окочурился. А два месяца назад Кольку-Скелета насилу откачали, тоже у Мамеда водкой затарился. Теперь вот Ваську, гад, траванул. Совсем черные оборзели. Из какого только дерьма водку не делают. Ацетон, что ли они вместо спирта добавляют. Вот мы и решили Мамеду накостылять, чтобы совесть имел и отравой не торговал.

—  Понятно, — кивнул Вязов. – Только зачем вы у Мамеда водку покупаете, если знаете что она такая паршивая?

—   Так ведь дешево!

—   Тогда рекомендую пить кефир. Он еще дешевле, но значительно полезнее. И, кстати, с градусами. Ладно, граждане, мы сейчас будем разбираться в опорном пункте с вашим Мамедом, а вы сохраняйте покой и порядок, но не уходите, можете понадобиться в качестве свидетелей.

Вязов подошел к двери опорного пункта,  постучал по ней кулаком и крикнул:

—   Фоменко! Борис, открой! Это мы!

Через некоторое время дверь со скрипом отворилась, и на пороге возник участковый с пистолетом в руке.

—  Привет. Ну, заходите.

Мы с Вязовым прошли внутрь. Борькин “офис” ничем не отличался от тысяч таких же скромных опорных пунктов милиции. С обшарпанными стенами, завешанными наглядной агитацией о вреде пьянства и выдержками из закона “О милиции”. С минимумом мебели – стола и нескольких стульев, которым уже пора было давать медаль “За безупречную службу”  II степени. Пожалуй, главной достопримечательностью помещения являлась металлическая клетка для особо буйных клиентов. На сей раз единственным экспонатом “обезьянника” был средних лет чернявый мужчина, уже известный нам как Мамед.

Фоменко коротко пересказал  череду событий. Несколько граждан, предварительно поддав на поминках безвременно усопшего Васьки по прозвищу “Пузо”, посчитали виновником его гибели азербайджанца по фамилии Мамедов и решили организовать вендетту по-русски. То есть устроить образцово-воспитательный мордобой. Мамеда они нашли на его обычном месте, на минирынке возле кинотеатра и без долгих разговоров приступили к акции возмездия. Азербайджанец, перекувыркнувшись после первого же удара через мешок с картошкой, быстро вскочил на ноги и бросился наутек. Он сумел оторваться от своих нетрезвых преследователей, а, когда на его пути возник опорный пункт, не долго думая, заскочил туда. Фоменко, как честный милиционер, не мог оставить гражданина без защиты государства, поэтому укрыл беглеца у себя и стойко выдерживал осаду, разъяренных неудовлетворенной местью, народных масс, до нашего прибытия.

Остальная подоплека событий для нас с Вязовым секрета не составляла. Так называемые этнические преступные группировки давно осуществили самоопределение по видам деятельности в криминальной сфере. Так получилось, что азербайджанцы сделали производство суррогатной водки своим основным незаконным занятием. Сделав на этой ниве неплохие деньги, они использовали их и на развитие официальной уличной торговли. В последнее время стали заниматься не только реализацией плодов южных садов, но и продажей картошки. Поэтому ничего удивительного в том, что Мамедов торговал и местными корнеплодами, и водкой не было.

Вязов решил зафиксировать события документально. Водрузился на скрипучий стул возле обезьянника и начал брать объяснение с торговца. Мамедов охотно рассказывал, как его били, но о продаже водки говорить не хотел. Однако у нас на руках имелся серьезный козырь.

— Значит, насколько я вас понял, гражданин Мамедов, вы водкой не торговали? – уточнил Виталий.

—  Нэт, нэ торговал! – решительно подтвердил азербайджанец.

—  Тогда по какому праву вы сидите в клетке? Это место для нарушителей закона. Раз вы ничего не нарушали, то можете быть свободны. Попрошу покинуть помещение!

Вязов повернулся к нам с Борисом и распорядился:

—  Товарищ Фоменко, нужно немедленно освободить гражданина Мамедова. Оказывается, он ни в чем не виноват. Игорь Владимирович, а вы, пожалуйста, предупредите людей на улице, чтобы не расходились. Скажите им, что мы сейчас отпустим Мамедова ввиду недоказанности его правонарушения.

В мозгу у азербайджанца начал происходить сложный мыслительный процесс. Итогом его стал неожиданный результат. Он залез рукой во внутренний карман, достал горсть мятых денег и протянул Вязову со словами:

—  Можно я у вас тут посыжу?

—  Нет! – решительно отрезал Виталий. – Честным людям здесь делать нечего! Выходите на улицу.

Фоменко распахнул дверь клетки и весьма решительно начал вытаскивать за шиворот подозреваемого на свободу. А я, вернувшись с улицы, громко сообщил, что народ и не думал расходиться, а, напротив, терпеливо ожидает нашего решения. Мамедов вцепился в металлические прутья и крикнул:

—   Я нэ хочу выходыт!

—  Ты пойми, дурила, мы не имеем права тебя здесь оставить, — развел руками Вязов. – Вот, если бы ты был в чем-то виноват, тогда другое дело – сиди сколько захочешь.

— Я выноват! Я водку продавал! – чуть ли не рыдая, сознался азербайджанец.

—   А ты не наговариваешь на себя? – спросил Виталий.

—   Нэт! Аллахом клянус, продавал водку!

Звучало убедительно. Вязов вновь достал лист бумаги и начал записывать признание Мамедова.

Мы с Фоменко едва сдерживались, чтобы не расхохотаться, наблюдая за ними. Мамедов бил себя в грудь и доказывал, что он такой нехороший, торговал самопальной водкой, которую прятал в картошке, а Виталий с видом, будто делает тому большое одолжение, все это записывал. Заминочка получилось, когда они занялись выяснением где гражданин Мамедов эту самую самопальную водку брал. Вязов поставил ультиматум: или азербайджанец сдает цех, или убирается на все четыре стороны. Тот не желал покидать облюбованную клетку и, помявшись, дал адресок, квартиры, где его земляки лили водку.

—  Молодец! – похвалил азербайджанца Виталий. – Вот теперь верю, что ты настоящий нарушитель закона. Пристрою я тебя денька на три в ИВС, пока страсти не улягутся. Давай выходи, поехали в райотдел.

—  Подождыте. А это нэ опасно? – спросил Мамедов, имея в виду не будут ли его бить возмущенные народные массы, когда мы выйдем из опорного пункта.

—  Все нормально. Твоя безопасность гарантирована авторитетом российской милиции, – успокоил Вязов.

И он, и я знали, что сразу после  предупреждения о возможной необходимости дачи свидетельских показаний подвыпившие мстители быстро ретировались в неизвестном направлении.

 

КОНЕЦ   АЗЕРБАЙДЖАНСКОГО    ЦЕХА

Железо нужно   ковать, пока оно горячее, и не откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня. Памятуя о данных рекомендациях народной мудрости, мы не стали откладывать в долгий ящик ликвидацию азеровского подпольного цеха. Отвели незадачливого торговца Мамедова в КВС, а сами вчетвером: Вязов, Бородянский, Кузнецов и я, отправились в гости к его землякам.

Но, подъехав к нужному нам дому, спешить не стали. Сначала определили окна интересующей нас квартиры и установили, что в них открыты форточки. Это обстоятельство чаще свидетельствует не о том, что жиль­цам не с кем спать, а о том, что они дома. Теперь оставалось еще убедиться в этом, для чего требовалось проникнуть в квартиру. Однако, по опыту мы знали: любые волшебные слова, будь то «Сим, сим, откройся» или «Откройте, милиция!» дверей нам не отворят. Наши граждане, осо­бенно те, кто не в ладах с законом, не понимают тонкого английского юмора и поговорку жителей туманного Альбиона «Мой дом — моя крепость» понимают чересчур буквально. Толстые металлические двери, оснащенные большими гаражными замками, давно уже стали защитой не только от воров, но и от милиции. Именно такой дверью и оберегали свой покой азербайджанцы-бутлегеры. Однако неприступных крепостей не бывает. Просто к каждой нужно найти свой подход. Для приступа у нас не хватало сил и средств, поэтому мы решили проникнуть в квартиру хитростью.

Применили старый испытанный способ. Нашли старшего по дому, вер­нее старшую, поскольку ею оказалась бодрая пенсионерка, и попросили  позвонить азербайджанцам в квартиру под предлогом, что они устроили протечку. Однако кавказцы оказались хитрее и попросту не открыли дверь.

На некоторое время мы растерялись, не зная, что еще предпринять. И тут удивил Бородянский. Он начал раздеваться. Снял ветровку, рубашку. Потом, оставшись в майке, подошел к двери и начал настойчиво барабанить в нее кулаком, одновременно нажимая на кнопку звонка.

Наконец, его настойчивость была вознаграждена. Сначала потемнел глазок двери, а потом из квартиры донесся голос с характерным южным акцентом:

— Зачэм стучыш, чего надо?

— Тебя надо! Ты хрена ли меня я затопил?! Я, блин, ремонт недавно сделал, а теперь все мои старания псу под хвост! Нет, ты выдь, пойдем я тебе покажу, что у меня в квартире творится! С потолка, блин, ручьем льет и обои со стен отваливаются.

— Нычего нэ знаю. Мы никого нэ топыли.

— А кто меня по-твоему затопил?! Папа Римский?! Кроме тебя, ишака гребаного, некому!

Тот, кто говорил из-за двери, видел в глазок только Пашку, стоящего в рваной майке на площадке. Мы прятались за косяком, поэтому подвоха азер не заподозрил, а, когда его обозвали ишаком,  забыл об осторожности и решил разобраться с грубым соседом. Клацнули замки, дверь отворилась, и в проеме возникла небритая смуглая морда.

Нам только этого и надо было. Вязов тут же сунул джигиту в ноздри ствол пистолета и, ухватив его за ухо, выволок на площадку. А я ринулся внутрь.

На кухне кайфовали, покуривая травку, еще три гостя нашего горо­да.

— А ну все на пол, живо! — заорал я, поводя стволом табельного «макарова» от одного к другому.

Только почему-то хозяева совершенно не отреагировали на мои слова и грозный вид.

— Быстро на пол! Лицом вниз! — снова рявкнул я.

Однако эффект оказался тот же. Азербайджанцы как сидели, так и продолжали сидеть, с любопытством разглядывая меня. Я со злостью вы­шиб ногой табуретку из-под одного из них. Он шмякнулся копчиком на пол, но ложиться все равно не спешил. Зато двое других поднялись и угрожающе шагнули мне навстречу. К счастью, в этот момент подоспели ребята. Вязов с размаху звезданул рукояткой пистолета одному, а, все еще полураздетый, Бородянский заехал ногой в пах другому. Через мгновение все трое кавказцев, как положено, лежали на полу лицами вниз и с руками на затылках.

Кузнецов привел с площадки четвертого их подельника, который открыл дверь. Тот уже пришел в себя от первоначального испуга и сказал:

— Возмытэ дэнги, все возмытэ, толко нэ убывайтэ.

Тут мы вспомнили, что забыли представиться и сообщить о своей принадлежности к милиции, и поспешили восполнить этот пробел. Задержанные заметно обрадовались, так как сначала почему-то решили, что наша операция является бандитским налетом. Правило Миранды у нас не действует, поэтому мы не стали объяснять им, что они имеют право сохранять молчание, а все сказанное может быть использовано против них в суде. Вместо этого демократично разрешили азербайджанцам сколько угодно лопотать по своему, но только лежа на полу, предупредив: кто встанет — получит в харю. Сами же занялись осмотром квартиры.

Быстро выяснилось, что Мамедов не соврал — «самопал» ребята лили в квартире.  Едва мы открыли ванную, как оттуда шибануло в нос знако­мым сивушным духом. Комнату для гигиены тела кавказцы использовали не по назначению, изготовляя в ней пойло для русского народа.

Водка — не есть догма. Создатель периодической системы элементов Менделеев лишь вывел оптимальное соотношение в ней воды и спирта: 60% на 40%. На самом деле каждый сорт водки имеет собственную рецептуру, в котором очень большое значение имеют добавки, степень и метод очистки. Создать хорошую водку столь же трудно, как хороший парфюм. Однако азербайджанцы не болели головой за рецептуру своей продукции. Тем более, что сами они ее не потребляли, предпочитая анашу. Действовали они просто: затыкали ванну пробкой, выливали канистру со спиртом и разводили его на глазок холодной водой из под крана. Ни о каком соблюдении ГОСТов, естественно, речи не шло.

Нам не понадобилось много времени, чтобы обнаружить все состав­ляющие процесса розлива. Канистры со спиртом хранились на лоджии, пробки и этикетки — в кладовке, а пустая тара в ящиках — прямо в комнате.

Судя по количеству готового продукта, «суррогат» кавказцы гнали в сравнительно небольших объемах. Выпускали столько — сколько могли реализовать. Но нам проблемы их системы сбыта были до фонаря. Поэтому мы сначала заставили гостей нашего города перетаскать в дежурный «рафик» всю водку, спирт, этикетки и пробки, а потом загрузили туда же и их самих.

Когда  вернулись с операции, Мамед отсидел в КВС немногим больше половины своих законных трех часов. Мы подняли его к себе наверх и приобщили к землякам. Наплевав на неписанные правила оперативной работы, всех азербайджанцев собрали в одном кабинете и оставили наедине. Конечно задержанные сразу сообразили кто сдал их цех и на своем языке высказали Мамеду обоснованные претензии. Тот принялся оправдываться. Поведал, как его чуть не линчевала возмущенная общественность. И при этом заразил вирусом владевшего им страха подельников. Кавказцы основательно загрузились и пригорюнились. Теперь их можно было брать тепленькими.

Что мы и сделали. Для начала с короткой речью перед задержанными выступил Вязов:

— Ну что, мальчиши-плохиши, допрыгались?! Буржуинами надеялись стать, за легкой деньгой погнались, а стали убийцами. Да будет вам известно, что от вашей «огненной воды» три человека на тот свет переселились! Несколько дней назад вы отравили Василия Пузякина, по проз­вищу «Пузо», а еще раньше Кольку-Скелета и Мишу-Хромого. Просто серийные убийцы какие-то. Похоже, ребята, что вы здорово вляпались. Хоть у нас теперь мораторий на смертную казнь, но вам не позавидуешь. За тройное, хоть и непредумышленное, убийство припаяют вам столько, что мало не покажется. А если суд посчитает вашу деятельность террористической, направленной на подрыв здоровья русской нации и уничтожение ее генофонда, так и сгниете в тюряге. Кстати, вы случаем не ваххабиты?

—  Нэт! Нэт! Нэ ваххабыты! — замотали головами азербайджанцы.

— Интересно получается.  На террористов вы, вроде, действительно не похожи, а водку будто специально лили, чтобы от нее люди мерли как мухи. Можете это объяснить?

Азербайджанцы ничего объяснить не могли, но хотели. Пока они морщили лбы и думали, я начал доставать из ящиков изъятую у них в квартире водку и рисовать на этикетках бутылок изображение «Веселого Роджера» — череп над перекрещенными костями, как бы в качестве предупреждения: «Не пей — убьет!» Видимо мое творчество сильно отвлекало их от мыслительного процесса, поэтому они не придумали ничего лучше, как спросить:

— А может быт, дагаварымся по харошему?

Вязов выдержал паузу, потом пожал плечами и сказал:

— Может быть, и договоримся. Вы даете полный расклад про свою алкогольную деятельность, рассказываете где брали этикетки, пробки, спирт, сдаете всех своих реализаторов, а мы со своей стороны не станем указывать в материалах, что от вашей паршивой водки загнулись три человека.

Такой вариант азербайджанцев устраивал больше, чем перспектива отсидки за умерщвление троих человек. И хотя они предпочли бы попросту откупиться деньгами, чем давать официальные показания на себя и своих земляков, но быстро поняли, что со взяткой у них номер не пройдет, и вынуждены были согласиться на предложение Вязова.

Законы милицейской физики в очередной раз подтвердили свое право на существование. Факт отравления трех пьяниц, два из которых закончились смертельным исходом, привязать к задержанным нами азербайджанцам было практически невозможно, зато из него получился отличный рычаг, позволивший нам преодолеть их силу сопротивления. Посредством рычага можно не только переворачивать мир, но и расколоть какого угодно жулика, что не менее трудно.

Так или иначе, но за преждевременную смерть Василия Пузякина, получается, мы отомстили. Как выяснилось позднее его действительно сгубила купленная у азербайджанцев водка. Однако, согласно выписки из заключения морга о результатах вскрытия, не ее плохое качество, а слишком большое количество. Пусть даже водку гонят и не из опилок, но свалят с ног любого семь бутылок!

 

ВЕЧНО  ПЬЯНАЯ  РУСЬ

 С тех пор, как нас с Вязовым поставили на линию по борьбе с незаконным производством и оборотом алкогольной продукции, я все чаще начинал задумываться о проблеме пьянства в России. И чем больше я об этом размышлял, тем паршивее становилось на душе. Стало казаться, что русские  рождаются с водкой в крови и тяга к алкоголю изначально заложена в их генах. Большинству нынешних проблем, связанных с пьянством, нетрудно найти аналоги в далекой истории России. Вот только решений этих проблем я в ней не отыскал.

“Для Руси радость – это питие, — сказал киевский князь Владимир и избрал для своего народа христианство, религию, наиболее терпимую к пьянству.

В Киевской Руси все больше баловались медовухами. Настоящее же пьянство началось после появления в XVI веке водки, так удивительно подходящей для загадочной русской души.

Известно, что введение государственной монополии на алкоголь сильно заботило еще Бориса Годунова. Со слов историка С.М.Соловьева, в середине XVII века “самой тяжелой по ответственности службой для посадских людей была служба в верных (присяжных) головах и верных целовальниках при продаже вина от казны”. В 1652 году царь своим указом провозгласил: “Во всех городах, где прежде были кабаки, быть по одному кружечному двору…. Быть кружечным дворам на вере, выбирать на них лучших людей за крестным целованием”. Алкогольный бизнес во все времена являлся весьма доходным делом. Ведро вина в 1674 году стоило казне 20 алтын, а продавалось по рублю, а, если продавалось чарками, то доход составлял уже 2 рубля.

Словно для нынешних времен писано еще в XVII веке патриотом России  сербом Юрием Крижаничем:

“Расплодились в русском народе премерзкие нравы, так что перед другими народами русские являются обманчивыми, неверными, склонными к воровству, убийству, неучтивости. А отчего это происходит? От того, что всякое место наполнено кабаками, целовальниками, выемщиками, тайными доносчиками: люди отовсюду и везде связаны, ничего не могут свободно сделать, трудом рук своих не могут свободно пользоваться. Все должны делать и торговать в молчанку, со страхом и трепетом, укрываться от такой огромной толпы правителей или палачей. А сами эти целовальники и притеснители народа, не получая достаточно жалованья, не могут как должно исполнять своих обязанностей, нужда заставляет их искать корысти и брать подарки от воров.

Нигде на свете, кроме одной русской деревни, не видно такого гнусного пьянства: по улицам в грязи валяются мужчины и женщины, мирские и духовные, и многие от пьянства умирают”.

 

Отнюдь не брезговали чарочкой на Руси и цари, показывая тем самым пример своему народу. Наиболее известны веселые питейные развлечения Петра I. Вот, что пишет об этом монархе историк Ключевской В.О.: “привыкнув к простой водке, он требовал, чтобы ее пили и гости, не исключая дам. Бывало, ужас пронимал участников и участниц торжества, когда в саду появлялись гвардейцы с ушатами сивухи”. А о другом царе Ключевской сказал так: “Вступив на престол, Петр III редко досиживал до вечера трезвым и садился за стол обыкновенно навеселе”. В этой связи интересно, что при свержении Петра III не пролилось ни капли крови, зато было немеряно выпито различных спиртных напитков.

Пьянство подорвало могучий организм Александра III. Когда врачи запретили ему пить, он изготовил себе сапоги с большими голенищами, куда входила плоская фляжка с коньком. Едва царица упускала его из своего поля зрения, он вытаскивал фляжку и потягивал коньячок. Ужасно ему такая забава нравилась.

Николай II с молодых лет ничего так не любил, как лейб-гусарские попойки. Очень рано очевидцы отмечали, “что организм Николая уже начал отравляться алкоголем: тон лица желтел, глаза нехорошо блестели, под ними образовывалась припухлость, свойственная привычным алкоголикам”. Так и пропил бедолага Рассею.

Если уж цари бухали, как сапожники, то простой люд с водкой рождался и умирал. Вся его убогая жизнь была неразрывно связана с ней родимой. И в праздники, и в горе рука привычно тянулась к бутылке. А впрочем, тянулась и без особого повода. Пили просто для того, чтобы заглушить постоянную тоску в душе.

 

Почти ничегошеньки не изменилось и ныне. Множество легенд ходит о давнем пристрастии к алкоголю  первого российского президента Бориса Николаевича. Одну из таких легенд приводит Андрей Караулов в своей книге «Русское солнце», рассказывая как Ельцин демонстрировал двустволку — одновременно  из двух бутылок заливал водку в горло.   Отчаянно пьет и остальной народ. Ежегодное потребление водки в России составляет 4 млрд. литров или 27 литров в год на человека, включая грудных младенцев. Согласно данным Министерства здравоохранения России в стране на каждые 100 тыс. населения приходится 2269 алкоголиков.

И все же разница между тем, что было, и тем, что есть, имеется. Еще никогда государство столь бездарно не вело алкогольную политику. Даже горбачевский “сухой закон” не был столь убыточен для страны, как ликвидация монополии на алкоголь. По некоторым оценкам  в результате сокращения производства спиртных напитков в период борьбы за трезвость первого президента СССР казна недосчиталась 27 млрд. долларов, но зато в сберкассы было внесено на 45 млрд. рублей больше, впервые за 46 лет в России возросла рождаемость, а средняя продолжительность жизни мужчин увеличилась на 2,5 года.

А что теперь? Огромное количество водки производится нелегально, и на этом мафия загребает 7 млрд. долларов ежегодно, рождаемость ни к черту, средняя продолжительность жизни мужиков вообще скоро скатится к призывному возрасту. По официальным данным ежегодно в России от самопальной водки загибаются десятки тысяч человек. А по неофициальным?

И что самое страшное, никакого света в конце тоннеля не видно.  Разве ж наши законодатели-депутаты поддержат введение государственной монополии на производство алкогольной продукции, когда многие из них кормятся с негосударственных спиртзаводиков. В наших кавказских республиках таких заводиков вообще понастроено чуть ли не в каждой деревне. Да и во всей остальной Рассее-Матушке тоже немало.

 

Ох, водка, водка….. Божья радость и кара в одном флаконе. От всех размышлений о ней становится еще паршивей и безысходней на душе, и выход видится только один – налить да выпить. Все-таки с водкой легче жить, чем без нее Главное, знать в ней меру.

Как надо пить учил своих собутыльников Профессор, а как не надо мы периодически убеждались на его примере

       

ОЧЕНЬ  СТРАШНАЯ   ИСТОРИЯ

Гражданин Василий Пузякин по прозвищу «Пузо» не был при жизни непризнанным гением, но тоже получил широкую известность после смерти. Во-первых, для местных выпивох он стал такой же знаковой невинной жертвой, как, например, для американских коммунистов Сакко и Ванцетти вместе взятые. А во-вторых, после смерти с ним приключилась еще одна история, леденящие кровь рассказы о которой наводили ужас на обывателей. Нам с Вязовым о данном происшествии поведал в деталях самый непосредственный его участник.

 

Несмотря на то, что накануне я и Виталий провозились с задержанными азербайджанцами до позднего вечера или, вернее, до ранней ночи, утром следующего дня вновь были на работе и намеревались продолжить работу по ним. Мы сидели в кабинете и ждали машину, когда позвонил помощник дежурного и сообщил, что КВС находится некий гражданин по фамилии Иванов, который клянется будто он наш внештатник.

— Профессор что ли? — машинально спросил Вязов.

— Да нет, на профессора он не похож. Скорее на хмыря болотного смахивает, — отметил помощник.

— Значит, он и есть. Сейчас спущусь, — сказал Виталий.

Вернулся он и вправду с Профессором.  Тот трясся мелкой дрожью и слегка заикался, чего раньше за ним не замечалось.

— Ты замерз что ли? — поинтересовался у него Вязов. — Давай тебе чайку вскипятим для сугрева.

— Чай тут не поможет. Парни, христом богом молю, дайте водки! — взмолился Иванов, бросив выразительный взгляд на бутылки изъятые у азербайджанцев.

— Извини, дружок, водка у нас конфискованная, вся просчитанная и записанная. Но если совсем невмоготу, спирта плеснем. Однако он паршивый какой-то, резиной пахнет.

— Ерунда.  Я какой только гадости в своей жизни не пил.  Привычный. Наливайте!

Виталий набулькал из канистры полстакана прозрачной жидкости. Профессор жадно схватил сосуд для питья и махом опрокинул его содержимое в себя, даже не вспомнив о закуске. Мы с Вязовым поморщились, а Иванов расцвел в блаженной улыбке и удовлетворенно глубоко выдохнул. Хорошо, что никто из нас не прикуривал в этот момент, иначе мог бы по­лучиться пожар.

— Нормальный спиртец, — выдал заключение Профессор. — Если его через «Родничок» профильтровать, то совсем приличный получится. На­лейте еще.

— Подожди, сначала расскажи, как ты оказался в камере. В мелкие хулиганы  заделался?

— Не хулиганил я. Мне дело шьют. По серьезной статье. Номер забыл, а называется: «Надругательство над телами умерших и местами их захоронения».

— Чего!? Я думал ты — баклан, а ты у нас некрофил оказывается, — покачал головой Вязов.

— Никакой я не «фил». Я только на шухере стоял.

— Профессор, когда кого-то ставят на шухере, всем становится яс­но, что дело было серьезное. Поэтому давай рассказывай, как ты до жизни такой докатился, и без утайки.

— Вы смеяться будете, — буркнул Иванов.

— По поводу надругательства над телами умерших не смеются.  Рассказывай! — приказал Вязов.

— Ну, дело бы, значит, так. На похоронах Васьки-Пузо водки было море. Еще на кладбище все уже прилично накирялись. Даже вдова. Она и предложила, чтобы Ваське на том свете не так тоскливо было, положить ему в гроб пару пузырей. Одна бабка забухтела: кощунство, мол, но народ ее быстро осадил. Все знали, что Пузо при жизни заложить за воротник любил, а почему бы ему и после смерти не выпить? Короче, положили Пузякину в гроб с боков пару пузырей и закопали его в сыру землю. Потом чин чинарем в столовке помянули другана, чтобы земля ему была пухом, и пошли бить Мамеда. Ну, о том, как это у нас получилось, вы знаете. Пока вы с Мамедом в опорном пункте разбирались, мы пустили шапку по кругу и двинули ко мне на хату водку пить. Вмазали еще, и я отключился. Очнулся уже ночью. Открыл глаза, меня Гришка-Валет за плечо трясет. «Профессор, ты водочки не заначил?» — спрашивает. «Нет, конечно!» — отвечаю. Я вообще не имею привычки бухалово ныкать. Есть — пью, нет — не пью, а про запас никогда не оставляю. А Гришке видно неймется. Он ходит по квартире, как неприкаянный и талдычит: «Хочу водки, хочу водки». Я не выдержал и брякнул: «А ты у Пузо попроси. Может он нальет». Валет аж застыл на месте. А потом и говорит: «Ну, Профессор, ты и голова! Как же я сам до этого не дотумкал. И, правда, зачем покойнику водка? Она живым нужна». Я попытался его образумить: «Да ты, Валет, что такое выдумал-то?! Я, ведь, пошутил, когда про Пузо вспомнил. Брать у мертвых — это тяжкий грех». Но Гришка не хотел слышать ничего. Втемяшило ему в башку, что у Васьки в гробу без пользы лежат два флакона и можно их выпить. А у меня голова разболелась со страшной силой, тоже захотелось поправиться. Короче, поддался я на его уговоры. Взяли мы лопату у меня в кладовке, и пошли на кладбище. Как назло, ни одного мента по дороге не попалось. Я уж сейчас думаю, что лучше бы нас тогда в трезвак забрали. Приперлись мы, значит, на кладбище. Пролезли через дыру в заборе, нашли Васькину могилку. Гриш­ка говорит: «Я буду копать, а ты бди, чтобы нас сторожа не засекли. Они вон в той церквушке сидят». Там, на погосте маленькая такая церковь стоит. Ее давно уже кладбищенское начальство под свои нужды приспособило. Ну, я, стало быть, стою на стреме, а Валет копает. Земля еще не слежалась, дело у него продвигалось споро. Докопался Гришка до гроба и зовет меня: «Иди сюда, придержи крышку, а я бутылки вытащу». Поддели мы с ним лопатой крышку гроба, она малость приподнялась. Валет засунул руку в щель и начал шарить внутри. Нащупал бутылку и говорит: «Вот она родимая». Потом помолчал немного и таким упавшим голосом произнес: «Слышь, Профессор, не отдает Пузо водку. Вцепился мне в рукав, руку вытащить не могу». У меня внутри все так и обмерло. «Валет, ты чего, охренел?! Он же мертвый!»- говорю. А он так спокойно заявляет: «В том-то и дело, что мертвый. Был бы живой, я б вырвался. Эх, чую, мне песец пришел. Решил, видать, Пузо меня с собой на тот свет утянуть. Я ж у него первейший кореш был». Сел Валет на землю и заревел. Заливается горючими слезами, а рука у него так в гробу и ле­жит. И так мне вдруг жутко стало, что рванул я оттуда, не разбирая дороги. Бегу, спотыкаюсь, падаю. И кажется мне, будто покойники меня за ноги хватают,  с кладбища выпускать не хотят. А вокруг тишина и темень. Только одно окошко в церквушке светится, где сторожа сидят. Решил я пробираться на огонек, все же живые души там, авось, в беде не оставят. Не чуя ног под собой, добежал  до церквушки и давай в дверь стучать. Наверное, целая вечность прошла, пока ее открыли. Выходит на встречу здоровенный такой мужик с клюшкой для хоккея на траве в руках. У меня еще дикая мысль мелькнула: «Он что на кладбище играть  собрался?» А сторож оглянулся по сторонам и как ткнет меня в живот этой самой клюшкой! Я аж согнулся пополам от боли. А он схватил меня за волосы, затащил внутрь и спрашивает: «Ну чо, приключений захотелось?!» Я ему объясняю: “Да нет, там Васька-Пузо схватил за руку Гришку-Валета и не отпускает!» Он посмотрел на меня как на дурака и говорит: «Ну и чо?» Я ему втолковываю: «Так Васька-то — мертвый, сегодня похоронили».  Мужик призадумался, а потом сказал: «Ну чо, тады пошли посмотрим».

Нашел я могилку, что мы раскопали. Сторож посветил фонариком. Валет сидит ни жив, ни мертв, сам бледный, как покойник, а рука у него в гробу. Сторож спрашивает: «Вы чо ли раскопали?» Валет молчит, а я объясняю: «Мы хотели водку обратно забрать, которую в гроб положили. Думали, бутылки вытащим, а потом обратно все закопаем, как было. Кто ж знал, что покойничек не станет водку отдавать». Сторож постоял, подумал, а потом подбросил в руке свою клюшку и как давай нас окучивать. Валет сразу руку из гроба выдернул. Мы уже потом с ним дотумка­ли, что видать Гришка за гвоздь зацепился, которым крышку приколачивали, а подумал с перепугу будто его Васька схватил. Короче, отмудохал нас мужик, приволок к себе в церквушку и вызвал милицию. Приехал наряд и доставил нас сюда. А ночью нас по очереди дежурный следователь допрашивал и пообещал дело завести по факту надругательства над телом умершего и местом его захоронения. Так вот я тут у вас и оказался.

Когда Иванов закончил свое страшное повествование, я заметил:

— Считайте, что еще легко отделались. После недавнего случая в Первоуральске сторож бы вас запросто мог прибить. Сейчас кладбищенские работники на таких, как вы, здорово злые.

— Это что за случай? — полюбопытствовал Иванов.

— С месяц назад в Первоуральске похоронили цыганского барона. А у них, у цыган, обычай такой — класть в гроб деньги, золото, чтобы покойному на небесах легче было обустроиться. Какие-то козлы прознали про это и ночью попытались могилу барона раскопать. Завершить свое черное дело им не дали, кто-то вспугнул. Но место захоронения они тоже осквернили — до гроба разрыли. На следующий день об этом узнали цыгане и вломили по первое число всем кладбищенским сторожам за халатное отношение к служебным обязанностям. Так что сторож вполне мог бы из вас инвалидов своей клюшкой сделать.

— Какие вы страсти рассказываете, — поежился Иванов.

— М-да, Профессор, на почве пьянки у тебя точно крыша съехала. Только круглый идиот мог вляпаться в такую историю, — резюмировал Вязов.

И попал в точку. Во всяком случае, следствие пришло к такому же мнению. Выяснилось, что Иванов ранее официально проходил курс лечения от белой горячки, поэтому его участие в раскапывание могилы Васьки-Пузо было расценено как рецидив старой болезни. Уголовное дело в отношении него прекратили.

 

БУТЛЕГЕРСТВО  —  ПРОКЛЯТОЕ  ЗАНЯТИЕ

Признак хорошего тона — доводить начатое дело до конца. Ликвидировав цех, организованный азербайджанцами, мы не ограничились этим и занялись торговыми точками кавказцев, выданными нам задержанными. Работенка не сулила больших лавров и была не особо интересная, но необ­ходимая. Если хочешь навести порядок, нужно и дерьмо разгребать. Отбить охоту заниматься бутлегерством, пока оно приносит хорошие деньги, уговорами нельзя. Действенны только репрессивные меры, конечно, в пределах разумного. Торговцев «палевом» мы не собирались ставить к стенке или сажать в тюрьму, но позаботились, чтобы все они по­лучили штрафы, и, главное, их оплатили. А поскольку по новому федеральному закону штрафы за торговлю фальсифицированной алкогольной продукции стали весьма ощутимыми, то большинство из них задумалось: а стоит ли дальнейшая игра с «суррогатом» свеч? Они и сами признавались: еще пара-тройка таких штрафов и можно будет объявлять себя банкротом. Мы, со своей стороны, обещали, что так и случиться, если в их киосках попадется еще хоть одна бутылка водки с признаками подделки.

Суровость законов в России идет рука об руку с необязательностью их исполнения. Особенно в отношении сильных мира сего. Пока мы с Вязовым, насаждая Закон, громили мелкие азеровские лавочки, заварилась какая-то каша вокруг крупнейшего в области Кедровского гидролизного завода. Сообщения в прессе и слухи, которые доходили до нас, носили обрывочный характер, но в целом картина вырисовывалась неприглядная.

Одна из загадок последних лет в России — откуда первые промышленные магнаты взяли первоначальный капитал? К примеру, у нас в городе бывший завлаб ВНИИ биотехнологии Каха Бендукидзе взял да и купил завод Уралмаш, который занимает территорию сравнимую со средним районным центром. Пусть он даже приобрел его по цене бензоколонки и по протекции Гайдара, но где же он в начале девяностых столь денег взял?

Однако источник первоначального капитала другого нашего промышленного магната Павла Федорова известен — самопальная водка. Наладив на заре перестройки широкомасштабное ее производство, он быстро разбогател и в первую очередь приобрел себе Кедровский гидролизный. Это позволило ему выпускать еще больше «суррогата», и теперь он официаль­ный владелец доброго десятка крупных промышленных предприятий области, большой и важный человек.

Сейчас, говорят, он отошел от бутлегерской деятельности, по крайней мере, она перестала быть для него приоритетной. Однако факт есть факт, «самопал» стал для Федорова тем самым волшебным ключиком, открывшим ему дверь в волшебный мир, где он оказался владельцем промышленной империи. Тем не менее, существует еще один аспект, связанный с занятием бутлегерством, который он явно не учел. Поддельный алкоголь приносит не только деньги, но и несчастья. Научно это ничем не подтверждается, но жизнь убеждает, что так оно и есть. Вот несколько из­вестных примеров:

16 января 1920 года конгресс США ввел в силу «сухой закон», запрещавший изготовление, продажу, ввоз и вывоз, а также приобретение спиртных напитков. Лучше всех к данному событию подготовились гангстеры. Глава преступного мира Чикаго Колосимо по прозвищу «Бриллиантовый Джим» сразу установил свою монополию на подпольную торговлю спиртным. А вскоре был убит соперничающей бандой. Его преемникам на криминальной ниве нарушения «сухого закона» Торрино и Аль Капоне повезло больше. Первого подстрелили, но не насмерть, а второго лишь посадили на десять лет. Иногда возмездие запаздывает и настигает уже потомков бутлегеров. Основатель клана Кенеди, Джозеф Патрик, говорят, создал свое состояние на нелегальной  торговле спиртными напитками и тем самым навлек напасти на свой род. Очень уж не везет его потомкам. То в них стреляют, то они разбиваются в самолетах. Просто мистика какая-то.

По отношению в Павлу Федорову злой бутлегерский дух не заставил себя долго ждать. Радиоуправляемое взрывное устройство заложили под крыльцо подъезда в доме, где жил промышленник. Взрыв прогремел, когда Федоров в сопровождении трех телохранителей выходил на улицу к ожидавшей их автомашине. В дверях мужчины немного замешкались, по-джентльменски пропуская вперед пожилую женщину. Ей-то и досталось больше всех, поскольку она оказалась в эпицентре взрыва. Бетонная плита раскололась прямо у нее под ногами и брызнула во все стороны острой крошкой. Женщина погибла мгновенно. Выходившие за ней два Федоровских телохранителя получили множественные ранения и скончались позже в больнице. А вот Павлу на первый раз повезло, его не задело, хотя и контузило. Взрывной волной бизнесмена отшвырнуло назад, на находившегося за спиной третьего телохранителя и это смягчило падение.

— Жить буду! — оценил сам свое состояние Федоров, когда оклемался.

Но дальше испытывать судьбу не захотел и уехал из города, чтобы руководить своими фабриками и заводами из спокойного места по телефону.

Однако процесс уже пошел. Киллеры наняты, деньги заплачены, оружие закуплено, а оно, как известно, такая штука, что если промахнется в первом акте, то непременно попадет в третьем.

Мы возвращались из поселка Самородного, расположенного на окраине города. Коллеги из ОПУ прислали сигнальное сообщение, что там, в одном из частных домов «черные» льют водку. Но как это нередко бывает, информация оказалась с бородой. Водку в адресе действительно лили, однако, месяц назад.

Вернувшийся после отсидки сын хозяйки дома с треском выставил квартирантов, после чего они перебрались в неизвестном направлении, оставив впопыхах в сарае небольшой склад пустой тары. Сын, перевоспи­тывая мать и отучая ее от пьянки, навесил на сарай большой амбарный замок, дабы у родительницы не возникло искушения обменять пустые бутылки на полные. В результате вся тара пребывала в целости и сохранности и была добровольно выдана нам, как представителям власти. Ну а нам, оставалось лишь похвалить сына за благоразумие и от имени власти, которую представляли, разрешить ему сдать к чертовой матери все бутылки, а на вырученные деньги купить матери  лекарства и пуховую шаль на зиму. Но, в общем, не считая этого доброго дела, мы скатались зря, поэтому возвращались не в самом лучшем настроении.

Наш водитель Рома решил его нам малость поднять и рассказал байку, на его взгляд ужасно смешную:

—  Я тогда еще в ГАИ работал. Стою как-то на своем любимом месте — за поворотом, перед которым стоит знак “Обгон запрещен”. И попался мне нарушитель, интеллигентный такой дядечка в очках. Ну, въедливый, зараза! Я его спрашиваю: “Знак видели? Почему на обгон пошли?” А он мне в ответ: “Не было никакого обгона! Я по второму ряду как ехал, так и еду.  Это не обгон, а опережение”. И сыплет мне пунктами правил дорожного движения по памяти. Короче, готов задавиться, лишь бы штраф не платить. Надоело мне с ним дискутировать, говорю: «Хорош спорить. Давай сделаем так. Расшифруешь слово «водка», езжай с богом, а нет — плати штраф».  Очкарик засмеялся и заявляет: «Вы уже седьмой сотрудник ГАИ, который мне эту загадку задает. А слово «водка» расшифровывается так: «Водитель обязан давать каждому автоинспектору». И даже знаю, как наоборот это слово расшифровывается: «Автоинспектор каждый день обязан выпить»». Делать нечего, утер мне очкарик нос. Махнул я жезлом, мол, езжай на все четыре стороны, но зато уж на следующем нарушителе вдвойне отыгрался.

Рома — отличный водитель и парень, вроде, неплохой, только юмор у него очень своеобразный. Например, любимое его развлечение на дороге — это прикалываться над бывшими коллегами, сотрудниками ГИБДД. Завидев их, он специально нарушал правила, напрашиваясь на то, чтобы его остановили. Потом, подчиняясь взмаху полосатого жезла, тормозил, терпеливо дожидался пока к нему подойдет инспектор и представится, после чего совал ему в нос спецталон, удостоверяющий, что машина досмотру не подлежит, и резко давал по газам. Поэтому, если он ожидал, что мы будем ржать над его байкой, как сумасшедшие, то ошибся.

 — Роман, история, конечно, интересная, только  зачем ты  здесь свернул? — спросил развалившийся на заднем сидении Вязов.

— Я тут короткий путь знаю. Через школьный двор. Три светофора пропустим, — объяснил тот.

И действительно, миновав небольшой переулок, мы въехали на школьный двор.

— Совсем люди ездить не умеют.  Глядите, какой-то «чайник» на ров­ном месте в столб врезался, — хмыкнул Роман.

Мы повели глазами в указанном им направлении и увидели покореженную «бээмвуху», крепко поцеловавшуюся с бетонным столбом линии электропередач. Возле места аварии толпились школьники, что-то горячо обсуждая.

—  Давай подведем, может, помощь кому нужна, — предложил Виталий.

 Но помощь  пассажирам пострадавшей автомашины была уже не нужна. Три тела, залитые кровью, застыли в безжизненных позах. Однако погибли они отнюдь не в результате ДТП. Вся их тачка зияла пулевыми пробо­инами.

— Роман,  быстро свяжись по рации с дежуркой. Объясни ситуацию, — распорядился Вязов.

Мы с Виталием вышли из машины и шуганули пару-тройку особо любопытных пацанов, которые через разбитые стекла засовывали свои носы внутрь «БМВ». После чего сами заняли их место и осмотрели салон.

— Бог ты мой, так это же Юрий Альпур! — невольно вырвалось у меня.

— Вижу, — буркнул Вязов. — Похоже, Альпур еще сумел киллерам оказать сопротивление. Смотри, у него пистолет в руке. Хорошо бы он сумел кого-нибудь из них зацепить.

Пока мы ждали дежурную группу, пацаны успели нам описать всю картину происшедшего. Они играли в футбол неподалеку на спортплощадке, и большое счастье, что никого из них не задело шальной пулей. Мальчишки рассказали, что с раннего утра на школьном дворе стояли три автомашины. Когда сюда въехала «БМВ», черная девятка преградила ей путь, а из двух других выскочили три парня в масках. Двое из них были с автоматами АК, а третий с пистолетом. Не добежав десятка метров до «БМВ», автоматчики принялись поливать ее огнем. Видимо, в водителя они попали сразу. Иномарка перескочила через поребрик и ткнулась носом в столб. Киллеры строчили из АК пока у них не закончились рожки. Потом третий убийца, вооруженный пистолетом, подскочил вплотную к «БМВ», разрядил обойму внутрь салона, после чего киллеры бросились наутек. Они быстро попрыгали по своим тачкам и резко газанули со двора.

Воистину, не зря газетчики окрестили наш город вторым Чикаго. То, что средь бела дня на школьном дворе, на глазах у детей, бандиты устроили бойню, уже не вызывало ни удивления, ни особого возмущения. После того, как братки продемонстрировали, что могут ездить на «стрелки» на танках, обстреливать дом правительства области и здание УБОП из гранатометов «муха», уже давно ни у кого не осталось сомнений, что мозги они себе точно отморозили и явно переболели менингитом. А поскольку вся страна постепенно превращается в один большой дурдом, то и действия бандитов воспринимаются привычно, как само собой разумеющееся поведение.

В  связи с этим гибель Альпура выглядела буднично. И по большому счету нужно было винить в ней не только неизвестных киллеров, но и тех, кто раньше стоял у руля нашего государства и до сих пор учит нас жить.

Наверное, история этого человека достойна эпической трагедии. А сюжет ее примерно таков:

Блестящий потомственный кадровый офицер Альпур был создан для армии. В начале 90-х он служил в нашем военном городке в должности командира разведроты. Что такое военный городок — город в городе, государство в государстве. Маленький замкнутый мирок, где все друг друга знают и где практически отсутствует преступность. Тихий патриархальный мирок военного городка нарушили азербайджанцы-бутлегеры. Они облюбовали его именно по причине порядка в нем. Здесь были для них почти идеальные условия: можно не бояться рэкета, можно оставить на ночь автоцистерну со спиртом с уверенностью, что утром она окажется на том же самом месте в целости и сохранности. Поэтому они, словно тараканы, проникали на закрытую охраняемую территорию, неся с собой заразу левой наживы. Кто-то из влиятельных отцов-командиров выписывал им пропуска в недоступную для всего остального мира зону, а обычные офицеры сопровождали их спиртовозы. Вскоре стало ясно всем, что порядок в городке нужно восстанавливать. Но, поскольку своей милиции в нем ни­когда не было, данная задача была поручена Альпуру и его разведроте. А как может навести порядок армейский спецназ? Правильно, как учили. Прикладом в челюсть и сапогом по ребрам. Но одно дело, когда такие методы применяются к противнику, и совсем другое, когда — к своему продажному собрату офицеру. На Альпура в военную прокуратуру пошел поток жалоб. Бескомпромиссная борьба разведроты за правду закончилась трагически.

В тот период Бородянский осуществлял разработку одного азербайджанца. Тот каждую неделю привозил в город с Кедровского гидролизного завода области по цистерне спирта, из которого  его  земляки  в  полный рост гнали поддельную водку. Пашка съездил на этот завод и установил, что торговый оборот азербайджанца составлял  весьма  солидную  сумму, причем все расчеты велись исключительно наличкой. В то же время кавказец ежеквартально сдавал в налоговую инспекцию практически чистый баланс с пометкой, что коммерческой деятельности не вел.

Но реализовать свои материалы и разобраться с азербайджанцем Пашка не успел. Его опередили парни Альпура. Они остановили на КПП городка автоцистерну кавказца. А поскольку учились не на дознавателей, а на диверсантов, то заводить дел никаких не стали, а попросту вломили бутлегеру по первое число. В больнице азербайджанец скончал­ся. Его жена осталась вдовой, а двое детей безотцовщинами.

Внук красного командира Гайдара перещеголял батьку Махно и соз­дал в России глобальную правовую анархию. Если представить наше государство той поры в виде корабля, который держался на плаву за счет торговли алкоголем, то снятие монополии на продажу спирта можно сравнить с добровольным открытием кингстонов. Подобно мутной воде в трюм моментально хлынули жулики. Такие, как тот азербайджанец. Но он лишь делал деньги, хотя и противозаконным способом, поэтому в нормальной стране должен был бы отвечать за свои действия свободой или рублем, но не жизнью! Увы, громкие кремлевские заверения того времени о построении правового государства, на практике сопровождались голимым правовым беспределом. Не нашлось даже закона или постановления, предусматривающего каким образом оставшийся бесхозным спирт можно обратить в доход государства.

Следствие тянулось четыре года. Альпура с его парнями, пытав­шихся по-своему навести порядок в государственном бардаке, то бросали на нары, то выпускали. В конце концов, дали им то, что они уже отсидели. Вооруженные силы лишились в лице Альпура отличного офицера, а он своего призвания — армии. И вот она дьявольская усмешка судьбы! Оказался Альпур в империи Павла Федорова, и сам стал делать деньги на торговле спиртом с Кедровского гидролизного завода, куда ездил покой­ный азербайджанец.

Между тем, сразу после отъезда Павла Федорова,  пошла оперативная информация, что в его империи пошли разброд и шатания. Соратники, приближенные к престолу, решили воспользоваться моментом, чтобы урвать свой кусок прибылей, а «заводское» ОПС предпринимает активные действия для подчинения своему влиянию его промышленных предприятий магната. Камнем преткновения на пути интересов друзей и врагов Федорова был Альпур, который помимо занятия собственным бизнесом ведал еще организацией безопасности его заводов и фабрик. Он сразу стал всем мешать. Кто именно первым решил его убрать неизвестно, но такой ход событий был вполне предсказуем. Сначала Альпуру под днище автомобиля заложили взрывное устройство. Но он проявил бдительность, обнаружил его и, как быв­ший военный, сам же обезвредил. Вторая попытка оказалась удачней, а пуля — верней взрывчатки.

События в криминальном переделе собственности развивались стремительно. Но поскольку они главным образом касались предприятий, расположенных в областных городах, то до нас докатывались лишь отголоски их. Но даже по тем обрывочным, противоречивым сведениям, которые попадали в СМИ, ощущался накал страстей. Федоровские заводы по-пиратски брались на абордаж некими охранными предприятиями с ранее не­известными названиями. Мордобой, горячие споры акционеров, судебные тяжбы — все сплелось в один клубок, который казалось невозможно распутать. Особенно горячие страсти разгорелись на Кедровском гидролизном. К счастью, до вооруженного противостояния дело не дошло. Нашлась сила, которая решительно и жестко вмешалась и быстро навела порядок. Милиция вышибла с гидролизного завода частных охранников и взяла его под свой контроль. А всем претендентам на управление данным предприятием было предложено решать свои споры в суде. Но самое интересное то, что пока тянулись судебные разбирательства, управление Кедровским гидролизным официально было отдано парням из «заводского» ОПС. Получалось как-то странно — милиция предотвратила кровопролитие, но при этом сама расчистила  дорогу браткам в совет директоров предприятия.

 

СМЕРТЕЛЬНОЕ   СВИДАНИЕ

После вечера в пивбаре и бурной ночи в постели Ирина Гуревич и Вязов не встречались и не напоминали друг о друге. Поэтому ее звонок представлялся несколько неожиданным. Но еще более неожиданной была ее первая фраза:

—  Здравствуйте, мне нужен знаменитый детектив Виталий Вязов.

Причем, произнесла она это с такой интонацией,  словно звонила не в обычный райотдел милиции, а в контору на Бейкер-стрит. Поскольку трубку взял я, то мне и пришлось отвечать. Я не удержался и ляпнул:

— Простите, мэм, он играет на скрипке. Сейчас он закончит и сразу подойдет к аппарату.  Не вешайте трубку, пожалуйста.

Сосредоточенно заполнявший формуляр очередного отчета по опера­ции «Суррогат», Вязов, услышав про скрипку, отвлекся и поднял на ме­ня глаза.

— Это вас, Холмс, — кивнул я ему на параллельный телефон. — Референт профессора Мориарти желает вас слышать.

Виталий снял свою трубку, а я положил на рычаг свою. Очевидно, Гуревич спросила, действительно ли он играл на скрипке, так как Виталий произнес:

— Да, играл. Но не понравилось. Очень скользкий инструмент, постоянно карты соскальзывают.

Дальнейшего их диалога я не слышал, поскольку заглянул Бородянский и попросил меня посидеть в его кабинете с задержанным, пока он не сходит в следствие. В суете и текучке дня ни я, ни Вязов больше не вспоминали о телефонном звонке Ирины и не могли предположить, что он, начинавшийся довольно весело, приведет к весьма печальным последствиям.

«Госпожа референтша» сообщила Виталию, что сумела раздобыть компрометирующие его документы и предложила их забрать. То были письменные показания похитителей Жанны о том, что Вязов застрелил их товарища. Естественно, он согласился приехать. И едва дождавшись окончания рабочего дня, отправился к Ирине.

Она встретила его в глубоко декольтированном вечернем платье и провела в комнату, где на столе был накрыт ужин при свечах. От такого приема Вязов просто не смог устоять и без сомнений принял приглашение хозяйки разделить с ней трапезу.

Приятное вино, вкусная еда, привлекательная сексапильная женщина напротив — вполне достаточный набор, чтобы нормальный мужчина потерял голову. Устоять и сохранить бдительность перед дамским кокетством, нежным взглядом, случайно обнаженной ножкой, веками отшлифованным арсеналом обольщения может только по-настоящему сильный духом мужчина. Как, например, наш знаменитый земляк, разведчик Николай Кузнецов, который сам охмурял женщин, а не они его. Увы, Виталий должной силы духа не проявил.

Вкус кофе показался Вязову необычным, но он не придал этому значения. А вскоре почувствовал удивительную эйфорию и обнаружил, что в комнате начали происходить странные вещи. Предметы вокруг обрели подвижность и, словно смеясь над ним, устроили пляску. Виталий с рассеянной улыбкой наблюдал за их хаотичным перемещением, пока пол вдруг не поднялся и со всего маха не ударил его в лицо.

Внимательно наблюдавшая за поведением гостя Ирина облегченно выдохнула. Она медленно поднялась, носком туфельки потрогала лежащего на полу Виталия. Убедившись, что он без сознания, нагнулась, обшарила у него в карманы, извлекла связку ключей с прикрепленной к ней металлической печатью и положила на стол. После чего набрала номер по сотовому телефону и удовлетворенно сообщила:

— Все, клиент готов. Ключи у меня.

Прошло совсем немного времени, и в квартиру позвонили. Ирина открыла дверь, запустила внутрь трех мужчин, одним из которых был Пахомов. Колчедан прошел в комнату, хмуро оглядел стол с остатками ужина и, повернувшись к своим молодым спутникам, распорядился:

— Выносите мента.

Один из парней обошел Виталия, примериваясь с какой стороны лучше ухватиться за него и оценил габариты лежащего словами.

— Нехилый чувак.  Типа, придется повозиться, чтобы такого кабана в багажник упаковать.

— Постойте, постойте, — занервничала Ирина. — В какой багажник? Зачем? Тимофей Васильевич, ты же обещал, что его просто посадят на скамейку и вызовут скорую, чтобы отвезти в больницу.

— Его и доставят в больницу, или вернее, в морг при ней, — пожал плечами Колчедан.

Женщина схватила Пахомова за руку и взволнованно заговорила:

— Подожди, Тимофей. Как же так?! Ты же сам сказал, что тебе нужны только его ключи, чтобы забрать какие-то бумаги из сейфа. Обе­щал, что мент не пострадает!

— Он уже пострадал, — зловеще усмехнулся Кочедан. — Ты ему смертельную дозу всыпала. Я удивляюсь, как у него до сих пор мотор не отказал. Наверное, сдохнет позже. Поэтому хватит базлать, Ирина. Засунь свой язычок к себе в задницу и сиди тихо, как мышка.

Однако Гуревич не испугалась.  Наоборот, она как-то распрямилась и, вскинув голову, глядя в глаза Колчедану, решительно заявила:

— Я хочу знать, что вы намерены делать с Вязовым!

Пахомов недобро сощурился и произнес:

— Ира, иногда ты меня удивляешь. Твоя повышенная забота об этом парне мне не нравится.

— Мне плевать нравится тебе это или нет, но я хочу знать! Если уж ты втянул меня в грязную историю, заставил отравить человека, я имею право знать, что произойдет с ним дальше.

— Ладно, — пожал плечами Колчедан. — Я скажу. Он попадет под машину. Мент находится под кайфом, он потеряет ориентацию, выйдет на дорогу и упадет под колеса близко идущего транспортного средства. Машина переедет его и скроется с места происшествия. Такая вот петрушка получится.

— Но это же натуральное убийство! Если вы посмеете прикончить его, я сама пойду в милицию и все расскажу! Пусть меня тоже посадят, но я не хочу участвовать в убийстве! Понятно?!

— Понятно. Только ты сама же и убила его. Я не знаю, когда у него произойдет остановка сердца от наркотика, который ты ему дала, через пять минут или через час, но он уже не жилец. Поэтому я пытаюсь лишь замести следы и отвести от тебя подозрения.

— Плевать! Пусть мне будет хуже, но я сейчас вызову скорую и, может быть, сумею его спасти.  А вы забирайте ключи и уходите. Про вас я ничего не скажу.

— Ты твердо решила? — почти равнодушно спросил Колчедан.

— Твердо! — решительно тряхнула головой Ирина.

Пахоменко едва заметно повел глазами в сторону одного из парней. Но тому хватило и этого мимолетного взгляда, чтобы понять приказ шефа. Он сделал шаг за спину женщины и набросил удавку на шею Гуревич. Она прижала руки к горлу и выпучила глаза. Колчедан, невозмутимо понаблюдав за ее конвульсиями, кивнул парню. Тот ослабил хватку, и тело женщины безвольно рухнуло на лежащего на полу Вязова. Пахоменко без всякого сожаления на лице переступил через ноги бывшей любовницы, взял со стола ключи и пошел к выходу. Но на ходу еще отдал распоряжение спутникам:

— Пошукайте у Ирки в хате. Я ей много всяких побрякушек дарил, найдите и засуньте менту в карманы. Обставьте все так, будто он ее пришил и грабанул. Но долго в хате не задерживайтесь. Вам надо еще успеть ментяру задавить. Утром доложите, что и как.

Вязов все еще находился без сознания, когда его выволокли из квартиры и погрузили в лифт. Внизу колчеданоские парни подхватили Ви­талия под руки, словно в стельку пьяного товарища, кряхтя и матерясь, протиснулись с ним из подъезда на улицу. Опер был значительно выше ростом своих носильщиков, поэтому ноги его безвольно волочились по земле.

Доковыляв до припаркованной во дворе машины, парни остановились. Привалив Вязова на капот автомобиля, один из них тяжело выдохнул и произнес:

— Уф, чуть пупок не развязался. Слышь, Батт-Хед, мы, типа, в грузчики не нанимались, а, как последние упыри, таскаем тяжести. Полный отстой! А знаешь, мне кажется, что я этого мента уже где-то видел.

— Бивис, кончай бакланить. Пора уносить отсюда свои задницы. От­крывай короче багажник, грузим мента, и погнали.

Парень, которого назвали Бивис начал усиленно шарить в карманах, потом возмущенно произнес:

— Батт-Хед, урод, ключи-то у тебя! Ты же за баранкой сидел, когда сюда ехали.

— Сам урод! — огрызнулся тот, которого называли Батт-Хед.

Затем вытащил брелок с ключами и пошел открывать багажник. Оставленный без поддержки Вязов тут же сполз на землю и растянулся во весь свой рост.

— Отстой! — застонал Бивис. — И как теперь такого пельменя поднимать?

В сердцах он даже пнул лежащего опера, но тот никак на это не прореагировал. Бивис и Батт-Хед, переругиваясь на своем дебильном жаргоне, начали поднимать Виталия. И тут в ход событий вмешался его величество Случай.

Неожиданно из темени двора на освещенное пространство перед подъездом выступили две фигуры. И самым неприятным сюрпризом для колчедановских парней явилось то, что они были в милицейской форме.

— Эй, что здесь происходит? — требовательно поинтересовался один из блюстителей порядка.

— Все нормально, мужики, — отозвался Батт-Хед. — Кореш у нас нажрался, хотим его, типа, домой отвезти.

Милиционеры подошли уже вплотную.

— А ну, погодь! — распорядился один из них. — Кажись, личность вашего кореша мне знакомая. Никола, глянь. Это же тот самый опер, за которого нас начальство тогда капитально взгрело. Ну, помнишь, он пацанов с кабелем к нам в райотдел приволок.

— Точно, он самый, — подтвердил второй. — Может, поквитаемся? Давай его в трезвак сдадим.

— Интересная мысль, — согласился первый.

Потом, повернувшись к колчедановским парням, спросил:

— А вы кто ему будете?

— Мы — знакомые этого чувака.

— Документы! — строго потребовал блюститель порядка по имени Николай.

Парни переглянулись, опустили Вязова обратно на землю. Батт-Хед сказал:

— Сейчас достану. Они в тачке лежат.

Он забрался в салон автомобиля на водительское сидение и начал рыться над солнцезащитным козырьком.

Между тем один из милиционеров нагнулся над лежащим Виталием, внимательно осмотрел его и задумчиво произнес:

— Ерунда какая-то. Не похоже, чтобы опер был такой бухой. Выхлопа от него практически нет. Сдается мне, что его не в трезвак, а в больницу надо.

Мотор машины вдруг заурчал. И тут же она, взвизгнув шинами, буквально скакнула назад, отбросив бампером стоящего за ней милиционера. В это самое время на голову второго сотрудника, сидящего на корточках подле Вязова, обрушился мощный удар. Это Бивис, резко вскинув ногу, с силой впечатал  каблук ему в лоб. После чего запрыгнул на заднее сидение автомобиля и заорал партнеру:

— Батт-Хед, гони! Рвем когти!

Пэпээсники не ожидали нападения, которое на первый взгляд не было ничем обусловлено. Но, к их чести, быстро оклемались от него. Николай, отброшенный задним бампером машины на газон, стонал, но, превозмогая боль, вытащил рацию. А его напарник, мотая головой после оглушительного удара, извлек из кобуры ствол и теперь силился навести его на темный силуэт удаляющейся машины с выключенными габаритами. Наконец, ему это удалось сделать, и в тишине двора загрохотали выстрелы.

Роковой для Батт-Хеда стала последняя, восьмая пуля в обойме. Пробив дыру в заднем стекле, она невероятно точно для стрельбы в такой ситуации вошла в центр подголовника водительского кресла. Переход Батт-Хеда из состояния живого человека в мертвого произошел мгновенно. С разможенным черепом он рухнул на рулевое колесо, направив машину на помойку. Сначала раздался характерный удар металла о металл. Потом один из контейнеров рухнул на капот иномарки и со скрежетом заскользил по ней, засыпая машину зловонными отходами.

Стрелявший милиционер поднялся с тротуара и подошел помочь своему сбитому автомобилем товарищу, поэтому не увидел, как в обгаженном «мерсе» открылась задняя дверь, и из салона выбрался Бивис. Тот, поскользнувшись на склизких отбросах, сначала упал на колени, а потом, прихрамывая, принялся улепетывать в сторону ближайших кустов.

 

ЧАСТНОЕ   РАССЛЕДОВАНИЕ

О происшествии я узнал еще ночью. Пэпээсники сказали приехавшей на место группе, что знают Виталия и сообщили где он работает. Старший группы позвонил в нашу дежурку. Дежурный связался с Петровичем, а тот уже со мной.

Я мирно дрых в своей постели и, разбуженный ночным звонком, уже собирался отматерить телефонного хулигана. Однако когда снял трубку и услышал голос начальника, сообщившего, что в стельку пьяного Виталия нашли на месте перестрелки ментов с бандитами, растерялся. Раздражение мигом исчезло, как и остатки сна.

— Владимир Петрович, да вы что?! — возмутился я. — Вы Вязова когда-нибудь пьяным видели?! Он может выпить сколько угодно, но внешне всегда остается трезвым. Вы помните, чтобы Виталий хоть раз валялся  как свинья? Нет. И я не помню. Тут явно что-то не так. Где он сейчас находится? Скажите, я немедленно съезжу туда и все выясню.

— Вместе съездим! — заявил начальник. — Заводи машину и рули ко мне домой.

В больнице, куда доставили Вязова, Петровичу удалось перегово­рить с дежурным врачом. Тот рассказал, что в организме Виталия обнаружили сильный наркотик, типа ЛСД, и высказал мнение, будто нашему коллеге сильно повезло. Попади он в руки медиков на несколько часов позже, и еще не известно остался бы в живых или нет. И меня, и Петровича такая информация привела в полнейшее замешательство. Вязова можно было заподозрить в пристрастии к женщинам, к работе, но только не к наркотикам.

— Игорь, ты понимаешь что-нибудь? — спросил меня начальник.

— Еще нет, но я знаю человека, который нам все объяснит.

— И кто же он?

— Она. Ирина Гуревич, референтша Колчедана. Именно к ней вечером ездил Виталий.

— Ты знаешь, где она живет?

— Нет. Но это нетрудно выяснить.

— Верно. Поехали в райотдел.

В райотдельской дежурке мы с Петровичем пробили адрес Ирины, вооружились и отправились к ней домой. Несмотря на то, что наш начальник часто практиковал потогонную систему, не скупился на взыскания и разносы, его стоило уважать за то, что он не отсиживался в кресле, когда дело принимало крутой оборот. Хотя на квартире Ирины мы могли вполне напороться на сопротивление колчеданоских гоблинов, он отправился туда со мной.

Но никакого сопротивления мы не встретили. Дверь в квартиру нам попросту не открыли. И все уловки, типа инсценирования протечки, представлялись в данном случае бесперспективными. Похоже, что дома действительно никого не было. Однако настораживал один нюанс. Входная дверь слишком легко ходила в коробке. Создавалось впечатление, что она захлопнута на собачку, а это в нашей стране для людей оставляющих квартиру без присмотра на ночь нехарактерно. Петрович почесал в затылке, а потом решительно позвонил соседям.

После сложных переговоров через дверь, длившихся около четверти часа, соседи открыли и оказали нам всестороннее содействие. Сосед самолично сбегал в гараж и приволок кувалду, называемую в шоферской среде «тещей». Перед таким инструментом не устоит и металлическая дверь, весь вопрос во времени. Но нам хватило лишь пары ударов, чтобы собачка выскочила из замка. Путь в квартиру был открыт. Но лучше бы я в нее не заходил.

Вид искаженного асфиксией,  мертвого лица Ирины Гуревич с вывалившимся языком произвел на меня очень неприятное психологическое воздействие. И хотя я погибшую сильно не разглядывал, поскольку Петрович быстренько вытолкал всех на лестничную площадку, чтобы не затаптывали следы, впечатление отложилось.

Мы вызвали от соседей дежурную группу, дождались ее и попросили эксперта провести осмотр повнимательней, сказав, что подозреваем будто в этой квартире траванули сильнодействующим наркотиком нашего коллегу. Вскоре тот сообщил, что наша версия подтверждается. На столе он обнаружил кружку, внутри которой кроме остатков кофе были видны странные хлопья, но сказал, что заключение сможет дать после дополнительного специального исследования.

В делах и заботах время пролетело незаметно, наступило утро. Петрович забеспокоился, что личный состав останется без него, как овцы стада без пастуха, и отправился в райотдел. А я поехал к Жанне чтобы собрать для находящегося в больнице Вязова туалетные принадлежности и кое-какие вещи.

В последнее время, когда Жанна активно занялась коммерческой деятельностью и особенно после того, как начала сожительствовать с Вязовым, она почти бросила пить. Поэтому, застав ее уже изрядно нализавшейся с утра, я удивился. Впрочем, в эту ночь произошло столько разных событий, что я не стал концентрировать внимание на состоянии дамы. Просто сообщил, что Виталий в больнице и попросил собрать для него все необходимое. Однако Жанна не тронулась с места и с ухмылкой на лице спросила:

— И какое же несчастье случилось с нашим дорогим мальчиком? Упал с кровати и повредил член?

— Жанна, давай без пошлостей. Виталия отравили. Он едва жив остался. Может быть, до сих пор находится без сознания.

— Значит, повезло мне. Не придется греха на душу брать. Я уже было решила сама с ним расправиться, когда заявится.

— Жанна! Возьми себя в руки!

— А ты, Игорь, на меня не ори. И не учи жить. Дружка своего, кобеля бессовестного, поучи. Не иначе, как его шлюха какая-нибудь и траванула. Не так ли?

Возразить мне было нечего, но и подтверждать ее версию тоже не хотелось. Поэтому я миролюбиво предложил:

— Ладно, потом поговорим, когда проспишься и протрезвеешь. Я тебе все подробно расскажу. А сейчас, извини, тороплюсь. Давай я сам соберу то, что нужно ему в больницу. Ты мне просто покажи, где его вещи лежат.

— Ну, пойдем в комнату. Я тебе и еще кое-что покажу. Например, порнофильм один, очень интересный.

— Я что сексуальный маньяк, чтобы порнуху с утра смотреть, да еще в такой момент.

— Не волнуйся, Игорек, это кино тебе понравится.

Не слушая моих возражений, Жанна взяла со стола пульт и включила моноблок. На экране появились не особо отчетливые, но все же узнаваемые лица Виталия и Ирины Гуревич. Несколько минут я, не отрываясь, наблюдал, как Вязов и референтша с упоением занимались любовью. Ирочка явно была большой мастерицей в сексуальных утехах. У нее оказалось весьма красивое тело, которое буквально танцевало в постели, все время находясь в движении. Оно сладострастно извивалось, то взымая вверх, то опадая вниз, и делая это с какой-то распутной грацией, невольно завораживающей взор. Учитывая, что совсем недавно я видел ее тело, правда, одетое, в нелепой позе безжизненно валяющееся на ковре, наблюдать его на экране полное сил и страсти было горько.

Я выключил моноблок и повернулся к Жанне.

— Откуда у тебя эта пленка?

— Мир не без добрых людей,- усмехнулась она. — Доставили вчера вечером ко мне в офис курьерской службой. А теперь ты ответь на один вопрос. Он вчера вечером был у этой сучки, и она его отравила, так?

Я кивнул.

— Почему она это сделала? — спросила Жанна.

— Не знаю. И не уверен, что сумею узнать. Она уже мертва. Ее за­душили.

Васькова открыла рот, явно намереваясь что-то сказать, но неожиданно промолчала. Я с удивлением взглянул на Жанну, и вдруг понял какая мысль пришла ей в голову и почему она не посмела ее высказать. Ирина подсыпала Виталию отраву, а он, обнаружив это, ее задушил. Я похолодел. Не дай бог, если такая же версия относительно развития со­бытий в квартире Гуревич осенит и других.

Увы, но так и получилось. Прокуратура избрала такую версию рабо­чей и наиболее убедительной. Тем более что в карманах у Виталия нашли кое-какие драгоценности, принадлежавшие Ирине. Получался замечательный заголовок для бульварной прессы: «Милицейский опер — убийца и грабитель одиноких женщин!» К счастью, в СМИ пока информация не просочилась, зато к Вязову в больнице приставили охрану и никого к нему не пускали.

Официальным расследованием занималась прокуратура. Мое мнение относительно Вязова, естественно, ее не интересовало, поэтому я решил провести собственное расследование, чтобы доказать непричастность Виталия к убийству Ирины.

Корецкий в одной из своих книг весьма образно сравнил прокуратуру с головой профессора Доуля. Действительно, прокуратура без милиции, как голова без тела. Предполагается, что она должна думать, а розыск и задержание преступников будет осуществляться силами милиции. В данном случае по убийству Гуревич работали ребята из ОУР, мне удалось выяснить у них обстоятельства дела, разжиться фотографией парня, подстреленного в «мерсе» и фотороботом его подельника. И сразу что-то в их противных мордах показалось неуловимо знакомым.

— Установочные данные на них есть? — спросил я коллег.

— Есть, — кивнули ребята, — только они больше известны не по фамилиям, а как Бивис и Батт-Хед.

Теперь я вспомнил. С этими парнями, подделывающимися в разговоре под мультяшных придурков с МТV, мы с Вязовым поцапались в привокзальной забегаловке. Вряд ли то происшествие имело отношение к делу, поэтому распространятся о нем я не стал и спросил:

—  Что известно про них?

— По официальным учетам Бивис и Батт-Хед чистые: не судимы, в разработке не были. Но по оперативной информации имели связи с заводским ОПС. Источники говорят, что рэкетом в чистом виде они не занимались, но имеют репутацию крутых отморозков. Возможно, использовались как ликвидаторы. Мочили своих же братков, заподозренных в неблагонадежности. Так сказать, палачи для внутреннего пользования, бандитская служба собственной безопасности. А самое главное, никто из наших источников не смог сказать, где они живут, с какими бабами спят, кем были до того, как подались в бандиты.

—  Любопытно, — отметил я. — Прямо нелегалы какие-то.

— Так оно и есть, — подтвердили коллеги. — Законспирировались будто шпионы. Мы тут подергали кое-кого из жуликов, показали им сни­мок и фоторобот, порасспросили. И все в один голос поют: «Да, узнаю — это Бивис и Батт-Хед. Когда они промеж собой базарят, братва со смеху помирает. Точно, как те два придурка из мультика чешут. А больше про них ваще ничего не знаю».

—  Кстати, кто из них кто? В машине кого застрелили: Бивиса или Батт-Хеда?

— Батт-Хеда.  Бивис, судя по всему, лег на дно. Теперь найти его — капитальная проблема. Мы, конечно, дали задание кому надо, чтобы стукнули, когда Бивис объявится, но пока тишина.

«Уголки» делали свое дело и не особо переживали, что результата пока нет. У нас куча народа в официальном и неофициальном розыске. При таком объеме работы к розыскникам предъявлять какие-либо претензии глупо. Найдут — хорошо, а на нет и суда нет. Поэтому заняться поимкой Бивиса я решил сам. В конце концов, Вязов — мой друг.

Тогда, после поездки за грибами, у меня создалось впечатление, что бармен в привокзальной забегаловке знает Бивиса и Батт-Хеда. Поиски я решил начать именно оттуда и их не откладывать.

Когда я приехал в забегаловку, бармен оказался на месте. Но на этом удачи и закончились. Я разложил перед тружеником рюмки и пивной кружки снимки, спросил:

—  Знаешь их?

— Конечно.  Бивис и Батт-Хед. Бывали у нас, пиво пили. А это что на фотографии Батт-Хед-то мертвый что ли? Замочили его?

—  Замочили, — кивнул я. — Где найти Бивиса?

— А черт его знает. Я с ними дружбу не водил. Приедет — пива налью, вот и все наше знакомство.

Такой ответ я предполагал, но все равно расстроился, поскольку других идей по поиску Бивиса в моей голове не было. Пришлось не соло­но хлебавши возвращаться в райотдел.

Возле кабинета я обнаружил томящегося в ожидании Профессора. Он явно забрел сюда в надежде раздобыть денег на опохмелку. В другое время я бы, скорей всего, выпроводил его ни с чем, но тут вдруг проявил христианское милосердие и пожертвовал горькому пьянице из своих трудовых тридцатку. Профессор рассыпался в благодарностях и пообещал выпить за мое здоровье.

— У меня со здоровьем все в порядке, спасибо зарядке, а вот за здоровье Виталия Ивановича с полным основанием можешь накатить,- раз­решил я.

— А что с Виталием Ивановичем, загрипповал?

— Если бы. На него устроили покушение. Чудом выжил. Сейчас в больнице лежит.

— Да вы что?! Вот ведь сволочи! Известно кто на него покушался?

— Известно. Жулики.

— Поймали их?

— Одного застрелили, а другой сумел смыться.

Я достал снимки и фоторобот, бросил на стол. Профессор повертел их в руках и неожиданно выпалил:

— Кажется, я их видел.

— Где, когда? — сразу проявил заинтересованность я.

— Примерно полгода назад мы сидели с Чинариком, бухали у него дома, а к нему эти парни приехали на крутой машине, вроде на «Мерседесе». Они с Чинариком обмен затеяли, предложили ему комнату с доплатой за его однокомнатную. Я тогда ушел, не стал в их дела встревать, а потом узнал, что сладили они обмен. Парни сами все оформили в жилконторе и в бюро обмена. Потом отвезли Чинарика в комнату в каком-то деревянном доме,  типа барака, а себе забрали его хату. Барак вскоре сгорел, а деньги,  которые ему дали,  Чинарик пропил. Остался он ни с чем, теперь бомжует. Недавно встретил его возле помойки, совсем человек опустился.

— А Чинарик он какой из себя? Такой маленький, тщедушный и расшаркивается, словно обедневший представитель дворянства?

— Точно, он самый и есть.

— Профессор, ты помнишь, где его бывшая квартира?

— Смутно. Навряд ли сейчас найду. Я у него только один раз и был, да и то сильно пьяный.

— Тогда, где найти Чинарика?

— Где же его найдешь? Одно слово — бомж. Но могу у мужиков поспрашивать, где он болтается?

— Некогда никого спрашивать. Поехали! — решительно распорядился я.

— А похмелиться? — жалобно спросил Профессор.

— Не стони, успеешь еще. Если поможешь найти Чинарика, я тебе сам еще литр водки поставлю.

— Годится! — обрадовался Иванов.

Мы отправились на вокзал. Причем, я второй раз за день. Бармен явно удивился, увидев меня вновь, но в еще большей степени его поразил мой вопрос относительно местонахождения Чинарика. Где найти бомжа он также не знал.

— Увидишь Бивиса или Чинарика, позвони,- наказал я бармену, заведомо зная, что он этого делать не станет, после чего отправился на улицу, где меня поджидал Профессор.

— Ну как? — спросил Иванов.

— Окончательный успех значителен только тогда, когда ему сопутс­твовали первоначальные неудачи, — ответил я ему афоризмом собственно­го сочинения.

— Конечно, конечно, — закивал Профессор. — А что дальше будем делать?

— Пойдем по бабам! — заявил я.

— Тогда, может быть, я за пузырем все-таки сгоняю?

Чуть подумав, я разрешил. Насколько я понял из нашей единственной мимолетной встречи с Чинариком, он подхалтуривал сводником у привокзальных проституток. Стоило попробовать разыскать его через них, а на  такое дело лучше идти с бутылкой.

По части умения затариться водкой Иванов был большой мастак. Я не успел выкурить сигарету, а он вновь стоял рядом, но уже с пузырем в руках. Мигом свернув пробку бутылке, он из вежливости сперва протянул ее спонсору, то бишь мне.

— Игорь Владимирович, пригубишь?

Я помотал головой, после чего Профессор уже с полным правом сде­лал солидный глоток из горла, занюхал рукавом и блаженно улыбнулся, ощущая, как состояние организма приходит в норму.

— Только не нажирайся, — предупредил я. — Нам еще работать нуж­но. Задача такая: сейчас ты находишь и снимаешь какую-нибудь вокзаль­ную проститутку, я вас застукиваю и волоку в ЛОВД. А там уже колю ее на Чинарика, то есть выясняю, где его найти.

Профессор икнул и спросил:

— Игорь Владимирович, а ты нас застукиваешь до или после?

— Не понял.

— Ну, до и после этого …., короче, акта?

— Не принципиально.  Главное, чтобы ты ей деньги успел передать. Сейчас пометим купюры и перепишем их номера.

— А можно после?

— Можно, только презервативы я тебе покупать не буду.

Приняв на грудь, Иванов повеселел и расхрабрился. Я предоставил ему свободу действий в поиске объекта, а сам купил газету и занял место в зале ожидания. Прошло не более получаса, как Профессор под руку с дамой продефилировал мимо меня в буфет, где приобрел спутнице шоколадку на закусь. Я поднялся и двинулся вслед за ними.

Путана повела Иванова через пути, все дальше удаляясь от здания вокзала. Наконец, они добрались до какого-то состава времен гражданской войны, нашедшем пристанище в позабытом богом и людьми тупичке, и юркнули в вагон. Выполняя свои обязательства перед Профессором, я остановился в отдалении и закурил, давая ему возможность насладиться женским обществом и допить бутылку. Пока ждал, стал обдумывать какие же аргументы мне найти для незнакомой пока путаны, чтобы разъяснить ей недопустимость продажной любви в нашем обществе.

Вообще-то, вместо меня этим должна была заниматься Государственная Дума (я имею в виду — думать). Только она предпочла разрабатывать законы о пчеловодстве и прочих первоочередных вопросах, а не о жрицах любви. В результате у нас нет юридического понятия проституции и нет уголовного наказания за добровольную торговлю телом, а сей бизнес повсеместно процветает. Вот и получается в жизни, как в анекдоте: «- Как же вас угораздило стать валютной проституткой? — Да повезло, знаете ли». Так, ничего и не придумав, я решил положиться на импрови­зацию по ходу действия, и двинулся вперед.

Захват нужно проводить стремительно, чтобы ошеломить задерживаемого и подавить его волю к сопротивлению. Так я и сделал. Тихо, тихо прокрался к заброшенному поезду, вытащил ствол и ворвался в вагон с криком:

— Всем лежать! Милиция!

Но там и так все лежали. Дама ерзала спиной на узенькой скамье и подвывала, а Профессор, навалившись на нее со спущенными штанами, рычал от страсти. При моем появлении они перестали голосить, но двигаться не прекратили. А Иванов, повернув голову в мою сторону, взмолился:

— Можно еще минуточку?

Эффект внезапности безнадежно терялся, но я сжалился над мужиком и, махнув пистолетом, уже мирно произнес:

— Ладно, заканчивайте. Черт с вами.

Как это часто бывает в ментовской работе, доброта обернулась боком. Пока Профессор доводил акт до логического конца, путана пришла в себя. Когда Иванов сполз с нее и, стыдливо отвернувшись, стал натягивать трусы и застегивать брюки, она продолжала возлежать с раздвинутыми ногами, открыв моему взору свои покрасневшие гениталии. Потом, поглаживая себя по вывалившимся из под задранной кофточки грудям и с усмешкой глядя на меня, спросила:

— Вторым будешь?

— Одевайся! — приказал я.

Только    путана    совсем   не напугалась моего грозного вида и, продол­жая лежать в расхристанной позе, равнодушно поинтересовалась:

— Зачем?

— Пойдешь со мной в ЛОВД.

— Почему? А чо я такого сделала?

Эх, законодатели……

— Ты   задерживаешься   по  обвинению в преступлении, предусмотренном    статьей 171 Уголовного кодекса России! — торжественно провозгласил я.

— Это чо за херотня? — растерялась женщина. — Объясни толком — че­го такого я нарушила тем, что с мужиком трахнулась?

— Долго придется объяснять. Ты пока начинай одеваться, а я буду рассказывать. Итак, чтобы трахаться с мужиками, нужна лицензия, санкнижка, медицинские справки об эпидблагополучии и вакцинации, — начал я объяснять, загибая пальцы. — При отсутствии указанных документов, твои действия образуют состав преступления, предусмотренный статьей 171 УК РФ, что означает незаконное предпринимательство. А ты что думала: наше государство такое глупое, что не предусмотрело как с вас, путан, деньги снимать? Почему предприниматель должен платить налоги, по 98 копеек с рубля, а вы — только получать удовольствие? Хочешь траханьем зарабатывать, флаг тебе в руки, только собери сначала все справки, получи лицензию и заполняй налоговую декларацию.

— А почему же об этом раньше никто не говорил?

— Раньше вами, путанами, кто занимался? Участковые. Они только и могли, что с вами воспитательные беседы проводить. А теперь распоря­жением правительства проституток поручили нам, службе по борьбе с экономическими преступлениями. Вот гляди.

Я раскрыл удостоверение и поднес к лицу женщины. Она, шевеля губами, прочла что в нем написано. Осмыслила и предприняла хитрую попытку к спасению:

— А я за траханье с мужиков денег не беру!

— Только врать не надо, ладно. Себе же хуже сделаешь. У меня все купюры переписаны, которые ты с него получила, — сказал я, кивнув на Профессора.

— А, гадина! Подставил! Продал! — вдруг завопила женщина и кинулась на Иванова с намерением выцарапать ему глаза.

Вдвоем мы едва усмирили эту разъяренную тигрицу, после чего она сразу превратилась в ободранную кошку. И взмолилась:

— Отпустите меня, будьте ласковы. Пожалейте бедную женщину. Меня двое детишек малых дома ждут, их поить-кормить надо. Ну, отпустите, будьте так милостивы. А я вам деньги верну и еще отсосу у обоих по разочку.

Вероятно, вокзальная шалава, как всякая нормальная женщина, считала себя самой обаятельной и привлекательной, только меня передернуло от столь лестного предложения. Как истинный джентльмен, я попытался вежливо и тактично объяснить даме, что она не в моем вкусе:

— Слышь, подруга, я, конечно, понимаю, что бляди — тоже часть народа, но, будь моя воля, я б таких дустом травил. Поэтому, лучше ко мне со своими грязными предложениями не лезь. Понятно?!

Дама, потускнев лицом, кивнула. Я продолжил:

— А теперь, так и быть, дам тебе шанс избежать тюрьмы. Не тебя жалко, а детей твоих, конечно, если они действительно существуют. Мне срочно нужен один человек. Чинариком кличут. Поможешь его найти, отпущу.

Проститутка с удивлением уставилась на меня, из чего я заключил, что она знает о ком речь. Поэтому решил пояснить:

— Не бойся, если скажешь, ему хуже не будет. Чинарик мне в качестве свидетеля нужен. Ну, так знаешь где он обитает или нет?

Чуть помедлив, женщина кивнула и произнесла:

—  Знаю, он в коттедже живет?

— Слышь, подруга, ты мне лучше не гони. Обижусь! — сказал я и сделал максимально суровый вид.

— Да точно я вам говорю. Ей богу, не брешу! Чинарик в цыганском поселке поселился. В коттедже. Там раньше какой-то наркобарон жил, так его и всю его семью за торговлю дурью посадили. Коттедж стоял пустой. А Чинарик прознал об этом и теперь ходит туда ночевать. Только лазит через окно и свет в доме не включает, боится, что засекут. Я сама у него там была. Он нам клиентов иногда приводит, а мы с ним потом рассчитываемся натурой. А чо? Всем хорошо. Чинарик хоть невзрачный с виду, а до бабского полу сильно охоч. Как дорвется, часами на тебе может стрекотать, будто швейная машинка.

— Ладно, поверим. И проверим! Поедешь с нами.

Охрану путаны я доверить Профессору не решился, поэтому послал его звонить в РОВД  Петровичу, чтобы выслал машину, а сам остался с дамой. «Ночная бабочка» вела себя смирно, упорхнуть не пыталась, и мы спокойно дождались возвращения Иванова, который сообщил, что автомобиль ждет на привокзальной площади.

Оперативная работа по половому признаку оказалась эффективной. Женщине я подставил мужчину, а мужчине — женщину. Когда путана нашла нужный коттедж, я послал ее вперед. А она тихо постучала в стекло и ласковым голоском, словно Лиса — Петушка Золотого Гребешка, уговорила Чинарика выглянуть в окошко. Но горошка ему не дала, и вообще не дала. Едва Чинарик открыл оконную раму, чтобы запустить барышню, как я ухватил его за шиворот и выволок наружу.

Проститутка, посчитав свою миссию исполненной, моментом испари­лась, а бомжик настолько перепугался, что долго не мог вспомнить адрес своей бывшей квартиры. А когда вспомнил, то несказанно удивился, что это оказался единственный вопрос к нему. Представляю, как бы он удивился, если  узнал каких трудов мне стоило задать ему данный вопрос.

Выяснив вероятное местонахождение Бивиса, я вернулся в райотдел и сообщил о своем успехе Петровичу. Он поразмыслил и посчитал, что будет лучше действовать по правилам. То есть не самим задерживать Бивиса, а предоставить это право следственно-оперативной группе, ведущей расследование дела по Вязову. Он позвонил в прокуратуру и сообщил, что к нему поступила оперативная информация о месте, где скрывается Бивис.

О том, что произошло дальше, мы узнали на следующий день. Бивис был успешно задержан, опознан пэпээсниками, как пассажир разбившегося «мерса», и допрошен. Но его показания стали еще одним камнем на шее тонущего Вязова. Бивис пояснил, что когда они с другом вошли в незапертую квартиру Гуревич, хозяйка была уже мертва, а рядом с ней валялся в беспамятстве Вязов. Зная, что он работает в милиции, они решили отвезти его домой.

Старания обернулись боком, своей активностью я только навредил другу. Утешало лишь то, что Бивиса не отпустили на все четыре стороны, а арестовали за применения насилия в отношении представителей власти. У пэпээсника, которого он ударил, обнаружили сотрясение мозга.

Предыдущая частьСледующая часть

Оставьте отзыв