Сайт содержит материалы 18+
Share on vk
Share on facebook
Share on odnoklassniki
Share on twitter
Share on linkedin
Share on google
Share on telegram
Share on whatsapp
Share on email

КРИМИМИНАЛЬНО-БАТАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ АНГЛИИ В ИЛЛЮСТРАЦИЯХ» (CRIMINAL AND BATTLE HISTORY OF ENGLAND). Часть 41. По версии Чарльза Диккенса в оформлении Олега Логинова.

Поделитесь записью
Share on vk
Share on facebook
Share on odnoklassniki
Share on twitter
Share on google
Share on linkedin
Share on whatsapp
Share on telegram
Share on email

КРИМИМИНАЛЬНО-БАТАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ АНГЛИИ В ИЛЛЮСТРАЦИЯХ» (CRIMINAL AND BATTLE HISTORY OF ENGLAND). Часть 41

По версии Чарльза Диккенса в оформлении Олега Логинова.


По части изображения истории своей страны английские художники-иллюстраторы, безусловно, лучшие в мире. Первоначально я хотел сделать на основе их иллюстраций фоторейтинг о криминальной истории английских королей с пояснениями изображенных событий. Но потом с удивлением обнаружил, что криминальная история Англии уже существует. Только она называется «История Англии для юных». А написал ее Чарльз Диккенс. И написал настолько мощно, что ни мне, ни кому-либо другому лучше все-равно не сделать. Правда, у Диккенса спорные оценки исторических персон, видимо, поэтому его книгу недостаточно цитируют в исторических очерках. И я решил свои описания событий из английской истории оставить в других фоторейтингах и с сделать цикл «Криминально-батальная история Англии» исключительно с выдержками из книги «История Англии для юных» Чарльза Диккенса. В общем, почувствуйте вкус классики, он непередаваем словами.

Но поскольку книга Чарльза Дарвина не охватывает всю широкую и многоцветную палитру криминально-батальной истории Англии, я решил сочетать текстовую часть этого великого писателя с дополнительными разделами с использованием текстов из википедии и других источников. Что получилось – вам судить.

В сорок первой части использован текст из Главы XXX. Англия при Марии (1553 г. — 1558 г.) из книги Чарльза Диккенса «История Англии для юных».

Портрет  Антониса Мора. «Мария I». (1554)

Герцог Нортумберленд лез из кожи вон, стараясь скрывать известие о кончине молодого короля, пока обе принцессы не окажутся в его власти. Но принцесса Мария, узнав о случившемся по пути в Лондон, куда она ехала навестить больного брата, велела поворотить лошадей и вернулась в Норфолк. Граф Арундел был ее другом и послал ей предостережение.

«Стретемский портрет», предположительно Джейн Грей.

Все тайное становится явным, так что герцогу Нортумберленду и совету пришлось в конце концов пригласить лорда-мэра Лондона и нескольких олдерменов и удостоить их чести узнать новость первыми. Затем оповестили народ, а леди Джейн Грей сообщили, что теперь стать королевой предстоит ей.

Леди Джейн Грей была прелестная шестнадцатилетняя девушка, добрая, образованная и ко всему — умница. Когда лорды явились, бухнулись перед ней на колени и рассказали, зачем пожаловали, бедняжка от изумления лишилась чувств. Придя в себя, леди Джейн, выразив свое сожаление по поводу кончины молодого короля, сказала, что управлять королевством — занятие совсем не для нее, но если она во что бы то ни стало обязана быть королевой, то просит Господа вразумить ее. Жила она в то время в Сайон-Хаусе неподалеку от Брентфорда, и лорды отвезли ее вниз по реке в Тауэр, где, согласно обычаю, ей предстояло дожидаться коронации. Люди смотрели на леди Джейн неодобрительно, поскольку полагали, что королевой по праву должна стать Мария, и к тому же терпеть не могли герцога Нортумберленда. Дело ухудшил приказ герцога приколотить гвоздями к позорному столбу и затем отрезать уши некого Гэбриела Пота, слуги виноторговца, за высказанное в толпе недовольство. Несколько влиятельных вельмож встали на сторону Марии. Подняв войска в ее поддержку, они провозгласили ее королевой в Нориче и укрылись вместе с ней в замке Фрамлингэм, принадлежавшем герцогу Норфолку. было решено, что пока, для безопасности, Марии лучше находиться в замке на морском берегу, откуда в случае чего ей будет проще сразу уехать за границу.

Ричард Вудвилл мл. (Richard Woodville junior). «Единственная некоронованная королева Англии: леди Джейн Грей».

Совет хотел отправить армию под командованием отца леди Джейн герцога Суффолка для подавления мятежников, но девушка умоляла отца остаться с ней, кроме того, он был известен своей нерешительностью, и герцогу Нортумберленду было поручено взять это на себя. Герцог нехотя согласился, он не доверял совету и пустился в путь с тяжелым сердцем, а проезжая через Шордич, сказал одному лорду, ехавшему бок о бок с ним впереди войска, что над высыпавшей поглазеть на них толпой нависла грозная тишина.

Джейн со своим супругом Гилфордом прибывает в Тауэр на коронацию 10 июля 1553 года

Нортумберленд недаром за себя опасался. Он ожидал, что к Кембриджу подтянется подкрепление, обещанное ему советом, а совет решил не связываться с леди Джейн Грей и высказался в пользу принцессы Марии. Так случилось в основном из-за уже упоминавшегося графа Арундела: встретившись еще раз с лордом-мэром и олдерменами, граф сказал этим дальновидным господам, что лично он не замечает вокруг никакой угрозы реформированной веры, а для пущей убедительности лорд Пемброк немного помахал мечом. Эти веские доводы подействовали на лорда-мэра и олдерменов, и они согласились, что королевой должна стать принцесса Мария. И ее провозгласили королевой у креста возле собора Святого Павла, а людям выставили уйму бочонков вина, и, напившись допьяна, они отплясывали вокруг пылающих костров и не догадывались, бедняги, что совсем другие костры скоро разгорятся по воле королевы Марии.

Байэм Шоу, Въезд королевы Марии и принцессы Елизаветы в Лондон, 1533

Пробыв, словно во сне, десять дней королевой, леди Джейн Грей с великой охотою отказалась от короны, сказав, что приняла ее из боязни ослушаться отца и матери, и с радостью возвратилась в свой чудесный дом у реки, к своим книгам. Меж тем, Мария приближалась к Лондону, и в Уэнстеде, в графстве Эссекс, к ней присоединилась ее сводная сестра, принцесса Елизавета.

Джордж Крукшанк. «Королева Мария принимает узников на Тауэр-Грин, 1553». 

Вместе проехали они по улицам города к Тауэру, и там новая королева, встретившись с некоторыми знаменитыми узниками, расцеловала их и выпустила на свободу. Среди них был Гардинер, епископ Винчестерский, заключенный в темницу при последнем короле за отказ перейти в реформированную веру. Его Мария вскоре назначила канцлером.

Казнь Джона Дадли, 1-го герцога Нортумберленда. 1553

Герцог Нортумберленд был взят под стражу и вместе с сыном и еще пятью лордами предстал перед советом. Герцог, защищаясь, — а в его положении это было вполне естественно, поинтересовался у совета, считается ли изменой исполнение приказа, скрепленного Большой государственной печатью, а если так, то вправе ли члены совета судить его? Но вопрос герцога повис в воздухе, и, поскольку с ним хотели разделаться, ему был вынесен смертный приговор. Обретя власть ценой жизни другого человека, он повел себя недостойно (что не удивительно), утратив ее. Герцог Нортумберленд молил Гардинера сохранить ему жизнь, пускай даже ему придется провести остаток дней в мышиной норе, а поднявшись на эшафот на Тауэр-Хилле, обратился к людям с жалкими словами, сказав, что стал жертвой подстрекательства, а теперь призывает их вернуться к нереформированной религии, которую и сам он исповедует. Возможно, герцог Нортумберленд ждал, что за такое признание его помилуют, но это не имеет значения. Голову ему отрубили.

Мария стала законной королевой. Ей исполнилось тридцать семь, была она невысокая, тощая, с лицом, изрезанным морщинами, и очень болезненная. Но это не мешало ей обожать яркие наряды, и все дамы при ее дворе великолепно одевались. Еще королева очень любила всякие бестолковые обычаи предков и потому короновалась по-старинному: ее по-старинному умастили миром и по-старинному венчали на царство. Надеюсь, это пошло ей на пользу.

Вскоре все увидели, что Мария хочет покончить с реформированной верой и вернуться к нереформированной, хотя работа эта оставалась опасной, так как народ уже много чего смекнул. На одного королевского капеллана, ополчившегося во время публичного богослужения на реформированную церковь, посыпался град камней, среди которых блеснул кинжал. Но королева и ее священники не сворачивали с избранного пути.

Фредерик Гудолл. «Томас Кранмер у ворот предателя». (1926)

Ридли, влиятельнейшего епископа при предыдущем правлении, схватили и бросили в Тауэр. Так же обошлись и с Латимером, не менее знаменитым священнослужителем, а потом и с Кранмером. Латимер был немолод, и когда стража вела его через Смитфилд, он, оглядевшись по сторонам, сказал: «Место это давно по мне плачет». Уж он-то понимал, какое тут скоро взовьется пламя. И не он один. Главных протестантов побросали в тюрьмы, и в разлуке с близкими страдали они от темноты, нечистот и голода. Кто успел, покинул королевство, и даже самые большие тугодумы наконец-то поняли, какие надвигаются события.

А надвигались они стремительно. Парламент собрался и, мягко говоря, сознавая сомнительность своих решений, отменил узаконенный некогда Кранмером развод короля Генриха Восьмого с матерью королевы и перекроил все законы, касавшиеся религии, принятые при короле Эдуарде. В обход закона перед заседанием отслужили мессу на латыни и прогнали священника за то, что он не опустился на колени. Леди Джейн Грей обвинили в измене за посягательство на корону, мужа ее — за то, что он был ее мужем, а Кранмера — за отказ признавать вышеупомянутую мессу. Затем королеве направили обращение, содержавшее нижайшую просьбу поторопиться с выбором супруга.

Надо сказать, вопрос о том, кому быть мужем королевы, вызвал немало споров, и мнения людей разделились. Одни говорили, что кардинал Пол — тот, кто ей нужен, но она сама думала иначе, полагая, он для нее слишком стар и учен. Другие уверяли, что ей следует остановиться на юном красавце Кортни: королева сделала его графом Девонширом, и готова была согласиться, но потом передумала. И вот наконец выяснилось, что Филипп, король Испанский, наилучшая для нее партия, хотя люди с самого начала не одобряли этого выбора и перешептывались о том, что испанец с помощью чужеземный солдат примется насаждать в Англии все самое дурное, что есть в папской религии, включая страшную Инквизицию.

Недовольство переросло в заговор: юного Кортни задумали женить на принцессе Елизавете и, подняв шум на все королевство, настроить людей против Марии и в пользу новобрачный. Гардинеру удалось вовремя об этом пронюхать, но храбрые жители древнего Кента взбунтовались, как бунтовали в старину. Вожаком их стал отважный сэр Томас Уайэт. Подняв свое знамя в Мейдстоне, он дошел до Рочестера, укрепился в старинном замке и приготовился сдерживать осаду герцога Норфолка, двинувшего на него гвардию королевы и пятьсот ополченцев из Лондона. Между прочим, выяснилось, что часть лондонцев поддерживает Елизавету, а не Марию. У стен замка они присягнули Уайэту, и герцог отступил. Уайэт привел к Дептфорду пятнадцатитысячное войско.

Джордж Крукшенк. «Сэр Томас Уайетт атакует башню Бай Уорд».

Но много народу разбежалось, и до Саутуорка дошли только две тысячи. Уайэт не растерялся, увидев, что жители Лондона вооружены, а стражники у Тауэра готовы оборонять переправу. Он отошел в Кингстон-на-Темзе с намерением пройти по тамошнему мосту, чтобы попасть в Лондон через Лудгейт, где находились одни из старинных городских ворот. Мост был разрушен, но, восстановив его, Уайэт и его люди смело пробились по Флит-стрит к Лудгейт-Хиллу. Увидав, что ворота закрыты, Уайэт с мечом наголо повернул к Темпл-Бару, но был вынужден сдаться, и три или четыре сотни его солдат тоже оказались в плену, а около сотни погибло. В минуту слабости (или под пыткой) Уайэта вынудили признаться, что он действовал как сообщник принцессы Елизаветы.

Уайетт перед казнью торжественно оправдывает принцессу Елизавету и Куртенэ, что они не имели отношения к его восстанию.

Однако он вскоре снова обрел мужество и не захотел спасать свою жизнь ценой лжи. Самого Уайэта четвертовали, останками его распорядились в соответствии со зверским обычаем, а полсотни или сотню его соратников повесили. Остальных решено было помиловать при условии, что все они с петлей на шее дружно гаркнут: «Боже, храни королеву Марию!»

Пока шумело это грозное восстание, королева выказывала храбрость и волю. Отказавшись укрыться в безопасном месте, она отправилась в Гилдхолл и со скипетром в руке выступила перед лордом-мэром и горожанами с пламенной речью. Но на следующий день после поражения Уайэта Мария совершила жесточайшую из всех жестокостей, сотворенных в ее жестокое время, и подписала смертный приговор леди Джейн Грей.

Джейн Грей идет на казнь

Леди Джейн уговаривали перейти в католическую веру, но она отказалась наотрез. Утром того самого дня, когда ей предстояло проститься с жизнью, она увидела из окна, как обезглавленное тело ее мужа привезли на повозке с Тауэр-Хилла, где несчастный взошел на эшафот. Но и сейчас, как до его казни, когда она отказалась от последнего свидания, опасаясь собственной слабости, проявила она стойкость и смирение, память о которых сохранится навечно. Леди Джейн, уверенно ступая, поднялась на эшафот, лицо ее казалось безмятежным, а голос не дрогнул, когда она обратилась к стоявшим поодаль людям. Число их было невелико: эту молодую, невинную и прекрасную женщину не отважились убить там же, где и ее мужа, на Тауэр-Хилле, и казнили в стенах Тауэра. Леди Джейн сказала, что она преступила закон, присвоив себе право, принадлежавшее королеве Марии, но не имела дурных намерений и умирает смиренной христианкой. Попросив палача казнить ее побыстрее, она спросила: «Не отрубишь ли ты мне голову, прежде чем я успею положить ее на плаху?» Тот ответил: «Нет, госпожа», и она смолкла, ожидая, пока ей завяжут глаза.

Джозеф Мартин Кронхейм (Joseph Martin Kronheim). «Казнь леди Джейн Грей».

Не видя плахи, на которую ей предстояло склонить свою юную голову, леди Джейн стала ощупывать ее руками, и люди слышали, как она промолвила в смятении: «О, как же мне быть! Где плаха?»

Поль Деларош. «Казнь Джейн Грей». (1833)

Поль Деларош

Но ее подвели к нужному месту, и палач отсек ей голову. Вы уже и так знаете, сколько неправедных дел год за годом вершил в Англии палач, чей топор вонзался в ненавистную плаху, перерубив горло многим храбрейшим, умнейшим и лучшим людям этой земли. Но никогда еще удар его не был настолько жестоким и отвратительным.

Вскоре пришел черед и отца леди Джейн, но ему мало кто сочувствовал. Королеве Марии пора было теперь устранить Елизавету, и она резво взялась за дело. Пятьсот солдат отправили в Эшридж близ Беркемстеда, в дом, где уединенно жила Елизавета, приказав им доставить ее живую или мертвую. Добрались они туда к десяти вечера, но Елизавета прихварывала и уже легла. Командиры отряда вошли в спальню следом за одной из служанок и на рассвете Елизавету вынесли на носилках, чтобы доставить в Лондон. Елизавета была совсем слаба, ей нездоровилось все пять дней, что ее заставили провести в дороге, но, полагая, что народ непременно должен ее увидеть, она приказала приподнять над носилками полог, и ее, бледную и полуживую, пронесли вдоль улиц. В письме к сестре она уверяла, что ни в чем не виновата и спрашивала, почему стала пленницей.

Роберт Хиллингфорд (Robert Hillingford). «Принцесса Елизавета в Тауэре».

Вместо ответа ее заключили в Тауэр. Внесли туда Елизавету через «Ворота изменников», невзирая на ее протесты. Один из сопровождавших ее лордов предложил ей накрыться его плащом, так как шел дождь, но она отказалась, твердо и с достоинством, и села во дворе на камень. Ее убеждали укрыться от непогоды внутри, но она ответила, что сидеть здесь еще не самое плохое. В конце концов ей пришлось войти в отведенные для нее покои и остаться там пленницей. Правда, обходились с ней менее строго, чем в Вудстоке, куда ее пере везли после и где, говорят, она однажды позавидовала молочнице, услыхав, как та распевает, шагая солнечным деньком по зеленому лугу. Гардинер, в ту пору едва ли не самый ревностный и суровый из поборников католичества, не скрывал, что всей душой желает Елизаветиной смерти. Он любил повторять, что отряхивать листву с древа ереси и ломать его ветви пустое занятие, пока не уничтожены корни — надежда еретиков. Увы, благим его помыслам не суждено было сбыться. Елизавету все-таки отпустили, позволив ей жить в Хэтфилд-Хаусе под приглядом некого сэра Томаса Поупа.

Филипп II и Мария I

Похоже, этой переменой участи Елизавета была обязана Филиппу, королю Испанскому. Человек он был не особенно славный, скорее наоборот: надменный, властолюбивый и суровый, но и он, и испанские дворяне, сопровождавшие его в Англию, не допускали даже мысли о том, чтобы причинить принцессе зло. Не исключено, что за всем этим крылось одно лицемерие, но нам приятнее думать, будто мужское достоинство и честь.

Мария, сгорая от нетерпения, ожидала мужа

Королева, сгорая от нетерпения, ожидала мужа, и тот, к ее неописуемому восторгу, прибыл, хотя она ему никогда не нравилась. Гардинер обвенчал их в Винчестере, и народа устроили торжества. Правда, многие, включая членов парламента, относились к испанскому замужеству королевы с прежней настороженностью. Про парламент говорили, что он продался за испанские денежки и совесть у него нечиста, однако закон, который разрешал королеве передавать власть преемнику, избранному по ее усмотрению в обход принцессы Елизаветы, все же не утвердили.

Прием Первого русского посольства в Англии.

Гардинер опять ничего не добился, как и в предыдущий раз, когда преследовал куда более страшную цель — отправить принцессу на эшафот. Зато при его участии возрождение нереформированной религии шло семимильными шагами. Был избран новый парламент, и в нем не нашлось места для протестантов. Начались приготовления к возвращению в Англию кардинала Пола, легата папы, с указом его святейшества о сохранении церковных земель за знатью, изданным с расчетом на то, что из шкурного интереса многие вельможи поддержат его. Разыгранный затем пышный спектакль увенчался триумфом королевы. Кардинал Пол торжественно прибыл, и встретили его с большим шумом. Парламент обратился к нему с петицией, единодушно выразил свои сожаления, связанные с тем, что религия нации претерпела изменения, и попросил снова принять страну в лоно католической церкви. В присутствии королевы, которая сидела на троне между королем и кардиналом, а также парламента Гардинер огласил ее. Потом кардинал сказал замечательную речь, великодушно отметив, что в ответственный час нового приобщения королевства к римской церкви следует все забыть и простить.

Вот теперь пришла пора запалить опасные костры. Королева письменно предуведомила советников о том, что ее подданные должны гореть только в их присутствии, а главное, под звуки доброй церковной службы. Поэтому, как только кардинал благословил епископов на сожжение, канцлер Гардинер открыл Высокий суд правосудия в Сент-Мери-Оувери на Саутуоркской стороне Лондонского моста для осуждения еретиков. Сюда доставили бывших протестантских священников: Хупера, епископа Глостерского, и Роджерса, пребендария собора Святого Павла. Хупера обвинили в том, что он женился, будучи священником, и отвергает мессу. Он согласился с тем и другим, добавив, что считает мессу обманом. Затем допросили Роджерса, и тот сказал то же самое. Наутро их обоих привели для оглашения приговора. Роджерс попросил пустить к нему перед смертью бедную его жену, так как она немка и чувствует себя здесь чужой. Но жестокосердный Гардинер ответил, что она не жена ему. «Вы ошибаетесь, милорд, — возразил Роджерс, — она моя жена уже целых восемнадцать лет». И все же ему отказали и вместе с Хупером отправили в Ньюгейт. Всем уличным торговцам приказано было задуть огонь: народ не должен был видеть, как их ведут. Но люди, став в дверях со свечами, молились за священников, когда те проходили мимо. Роджерса вскоре привезли из тюрьмы в Смитфидд, чтобы предать огню, и в толпе он заметил свою несчастную жену и десятерых детей, младший из которых был младенцем. И его сожгли заживо.

Майкл Шарп. «Мученичество епископа Хупера»

На следующий день Хупера — его ожидая костер в Глостере — отправили в последнее земное путешествие, закрыв ему лицо капюшоном, чтобы он остался неузнанным. Но в родных местах епископа все равно узнали, и когда он подходил к Глостеру, жители, выстроившись вдоль дорог, молились и плакали. Стражники привели Хупера на квартиру, и он крепко спал всю ночь. Наутро, в девять, он двинулся дальше, опираясь на посох: в тюрьме он простудился и ослабел. Железный столб, к которому железной цепью должны были привязать Хупера, установили возле раскидистого вяза на чудесной открытой площади перед собором, тем самым, где, будучи епископом Глостерским, он проповедовал и молился в тиши воскресных дней. Многие забрались на дерево, сбросившее с себя листву, так как стоял февраль, в окнах глостерского колледжа мелькали сочувственные лица священников, и повсюду, откуда можно было хоть краем глаза увидеть бесчеловечное зрелище, толпились, тесня друг друга, люди. Когда старик, преклонив колени на небольшой площадке у основания столба, стал молиться, толпа притихла, люди обратились в слух, но им приказали отойти: римской церкви было не нужно, чтобы слова протестанта были услышаны.

Покончив с молитвами, Хупер встал к столбу в одной рубахе и был посажен на цепь для сожжения. Один из стражей, преисполнившись к старику сочувствия, привязал к его телу несколько пакетиков пороху, надеясь тем облегчить ему страдания. Затем поленья, солому и тростник сложили горкой и подожгли. К несчастью, дрова отсырели, и ветер загасил с трудом занявшееся пламя. Три четверти часа огонь то вспыхивал, то гас, и бедного старика поджигали, поджаривали и коптили. Сквозь огонь было видно, как епископ шевелил губами, читая молитву и прикладывая к груди одну руку, так как вторая уже сгорела.

Герман Шведер. «Хью Латимер и Николас Ридли идут на костер»

Кранмера, Ридли и Латимера привезли в Оксфорд поспорить о мессе с комиссией из священников и докторов богословия. Обходились с ними постыдно: известно, что ученые мужи из Оксфорда свистели, шикали, рычали и вели себя бог знает как, но только не по-ученому. Узников возвратили в темницу, а затем допросили в церкви Святой Марии. Виновными признали всех троих. К шестнадцатому октября приготовили еще один страшный костер, на этот раз для Ридли и Латимера.

Смерть Ридли и Латимера, 1555 г.

Двое этих добрых протестантов приняли свои муки в городском рву, вблизи Бейллиол-Колледжа. В этом ужасном месте оба они коснулись губами столбов и обнялись. Затем один ученый богослов, взойдя на кафедру, отслужил молебен, начав со слов: «И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы». Как подумаешь, что человека можно с любовью сжечь заживо, так сразу и представляешь себе бесстыжую физиономию этого ученого мужа.

Джордж Хейтер. «Мученичество Ридли и Латимера, Оксфорд»

Ридли хотел ответить богослову, но ему не позволили. Когда Латимера раздели, под одеянием у него оказалась новая плащаница. Веруя, что умирает за правое и великое дело, гордым красавцем предстал Латимер перед теми, кто только что увидел его согбенным старцем. Зять Ридли принес к месту казни мешочки с порохом и привязал их к телам обоих священников, прикованных цепями к столбам. Затем подожгли костер, бросив в него лучину.

Сесил Даути (Cecil Doughty). «Мученичество Ридли и Латимера». (1951)

«Устраивайтесь поудобнее, мастер Ридли, — сказал Латимер в этот страшный миг, — и будьте мужчиной! Господь поможет нам сегодня зажечь в Англии свечу, которая, я убежден, уже никогда не потухнет!» А потом люди увидели, как он пошевелил руками, будто ополоснул их в огне, и погладил ими свое старческое лицо, и услышали, как он воскликнул: «Отец Небесный, прими мою душу!» Смерть Латимера была быстрой, но огонь погас, едва опалив Ридли ноги. Прикованный к железному столбу, он был все еще жив и восклицал: «О, я никак не сгорю! О, Бога ради, помогите мне сгореть!» Зять его подкинул дров, но несчастный все равно отчаянно кричал: «О, я никак не сгорю, я никак не сгорю!» И только вспыхнувший порох положил конец его мучениям.

Пять дней минуло после этой душераздирающей сцены, и сам Гардинер, представ перед Всевышним, держал отчет за все жестокости, творившиеся при его попустительстве.

Отречение архиепископа Кранмера в церкви Святой Марии.

Кранмер был еще жив и сидел в тюрьме. В феврале за него снова взялся Боннер, епископ Лондонский, еще один кровопийца, охотно подменявший в свое время Гардинера, когда тот утомлялся от своей работы. Кранмера лишили духовного сана, позволив ему умереть своей смертью. Но на свете не было человека более ненавистного королеве, и в конце концов и его было решено опозорить и уничтожить. Точно известно, что королева и ее муж лично позаботились об этом, письменно потребовав от совета, чтобы тот поменьше прохлаждался, а страшных костров разжигал побольше. О Кранмере было известно, что характер у него не железный, и его пробовали хитростью вернуть к нереформированной вере, подсылая к нему ловких людей. Священники и монахи навещали его, морочили ему голову, оказывали знаки внимания, уговаривали, давали денег на обустройство в тюрьме и, стыдно сказать, выудили у него ни много ни мало — шесть отречений. Но когда Кранмера все-таки повели на костер, он показал себя с самой лучшей стороны и славно завершил свой жизненный путь.

Окончив молиться, доктор Коул, служивший в тот день (а он был одним из тех хитрецов, что обхаживали Кранмера в тюрьме), попросил его публично отречься от своей веры. Коул ожидал, что Кранмер назовет себя католиком. «Я отвечу, к какой вере принадлежу, — согласился Кранмер, — и сделаю это по доброй воле».

Повернувшись к людям, он достал из рукава своего одеяния листок с молитвой и прочел ее вслух. Потом опустился на колени, стал читать «Отче наш», и все собравшиеся вторили ему. Поднявшись, Кранмер сказал, что верует в Библию, а недавно подписанные им бумаги лживы, но коли он подписывал их правой рукой, то ее и сожжет первой, взойдя на костер. Что же касается папы, то он не признает его и объявляет врагом Господа. И тут благочестивый доктор Коул велел стражникам заткнуть еретику рот и увести его.

Джозеф Мартин Кронхейм (Joseph Martin Kronheim). «Сожжение Кранмера».

Кранмера увели и приковали к столбу, и он поспешно сбросил с себя одежды, готовый отдаться пламени. Так, с непокрытой головой, стоял он перед толпой, и ветер трепал его седую бороду. Теперь, когда самое страшное стало неизбежным, Кранмер еще раз коротко и ясно сказал, что отречение его было ошибкой, и тогда один господин, отвечавший за казнь, велел своим людям поторопиться. Костер разожгли, и Кранмер, в подтверждение своих слов, протянул вперед правую руку, воскликнув: «Эта рука ослушалась!», и держал ее в огне, пока она не сгорела. Сердце Кранмера уцелело и было найдено среди пепла, а имя его всегда будет памятным в истории Англии. Кардинал Пол в честь события отслужил свою первую мессу и назавтра стал вместо него архиепископом Кентерберийским.

Осада Кале — отъезд горожан

Муж королевы жил теперь почти всегда за границей, в своих собственных владениях, и грубо насмехался над ней в кругу своих приближенных, но, вступив в войну с Францией, явился в Англию за поддержкой. Англия ужасно не хотела ради него ввязываться в войну с Францией, однако случилось так, что в это самое время король французский приказал своим войскам высадиться на английском берегу. Так, к большой радости Филиппа, война была объявлена, и королева принялась собирать на нее средства самыми негодными способами. Вернуть деньги не удалось, — французский герцог Гиз занял Кале и англичане потерпели сокрушительное поражение. Потери, понесенные англичанами во Франции, ущемили достоинство нации, и королева не смогла оправиться от этого удара.

В Англии тогда свирепствовала злая лихорадка, и я без всякого сожаления пишу о том, что королева подхватила эту хворь, и ее смертный час пробил. «Когда я умру, — сказала она тем, кто ее окружал, — вы увидите, что в сердце моем навечно запечатлелось слово Кале». А по-моему, если что-то в нем и впрямь запечатлелось, то это имена Джейн Грей, Хупера, Роджерса, Ридли, Латимера, Кранмера, а также еще трех сотен несчастных и в их числе шестидесяти женщин и сорока детей, сожженных заживо за четыре года ее жесточайшего правления. Впрочем, достаточно того, что имена эти запечатлелись в Небесах.

Королева скончалась семнадцатого ноября 1555 года на сорок четвертом году жизни, не просидев на троне и пяти лет. Кардинала Пола лихорадка унесла на следующий день.

Женщина эта получила известность как королева Мария Кровавая, и как Марию Кровавую ее всегда будут вспоминать в Великобритании с содроганием и ужасом. Она оставила по себе такую дурную память, что спустя какое-то время нашлись писатели, пожелавшие за нее вступиться, показав, что в целом была она доброй и веселой правительницей! «И так по плодам их узнаете их», — сказал наш Спаситель. Костры да столбы — вот какие плоды принесло правление этой королевы, и по ним мы узнаем ее.

Предыдущая частьСледующая часть

Оставьте отзыв