«РЕЗНЯ В ПЯТИГОРСКЕ». Часть 2. (THE PYATIGORSK MASSACRE – 2). КАЗНЬ ЗАЛОЖНИКОВ. По версии Олега Логинова

«РЕЗНЯ В ПЯТИГОРСКЕ». Часть 2

(THE PYATIGORSK MASSACRE – 2).

КАЗНЬ ЗАЛОЖНИКОВ

По версии Олега Логинова

Потом в Красной армии на Северном Кавказе случился внутренний конфликт, Бывший подъесаул императорской армии, ставший Главнокомандующим Красной армией Северного Кавказа Иван Сорокин имел практически ничем не ограниченную власть в контролируемых им районах и не желал подчиняться высшему руководству. О его личности хорошо говорит такой факт:

По приказу Сорокина большевиками было выкопано тело бывшего Верховного Главнокомандующего Русской армии генерала Корнилова. В одной рубашке, накрыв брезентом, отвезли в Екатеринодар, где Сорокин и Золотарев распорядились сделать фотографии тела погибшего генерала. После фотографирования останков Корнилова Сорокин и Золотарев приказали сорвать с тела китель и принялись при помощи своих ординарцев вешать тело на дереве и наносить по нему яростные удары шашками. После надругательств и глумлений оно было сожжено.

В ходе борьбы за власть Сорокин приказал расстрелять командира Таманской армии И. И. Матвеева, отказавшегося ему подчиняться. Потом 21 октября в Пятигорске Сорокин, руководствуясь в том числе юдофобскими взглядами, приказал арестовать группу руководителей Северо-Кавказской Советской Республики: председателя республиканского ЦИК А. И. Рубина, секретаря крайкома РКП(б) М. И. Крайнего, председателя фронтовой ЧК Б. Г. Рожанского, уполномоченного ЦИК по продовольствию С. А. Дунаевского.

Мемориал людям, казненным Сорокиным

Командир 11-й Красной армии Сорокин обвинил Рубина, Шнейдермана, Дунаевского и Рожанского в тайных переговорах с грузинскими меньшевиками из Всеобщего еврейского рабочего союза в Литве, Польше и России (БУНД) и в хищении денежных средств, предназначавшихся для финансирования Красной армии. По приказу И. Л. Сорокина Рубин, Шнейдерман, Дунаевский и Рожанский были расстреляны у подножья горы Машук.

За это большевики объявили Сорокина вне закона и самого его пустили в расход. 1 ноября 1918 года командир 3-го Таманского полка 1-й Таманской пехотной дивизии И. Т. Высленко расстрелял Сорокина во дворе тюрьмы.

За расстрел руководителей ЦИК Сорокиным ответственными почему-то сделали заложников, которых схватили после директивы Петровского. В период с 1 по 3 ноября 1918 года по постановлению Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией под председательством Г. А. Атарбекова в Пятигорске было казнено более 100 человек.

БЕЗ ВИНЫ ВИНОВАТЫЕ

Иван Владимиров. «В подвалах ЧК». 1919.

В номере 157 «Известий ЦИК Северо-Кавказской советской социалистической респуб­лики», от 2 ноября 1918 года (по новому стилю) был опубликован приказ № 6 Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией следующего содержания:

«Вследствие покушения на жизнь вождей про­летариата в городе Пятигорске 21 октября 1918 года в силу приказа № 3 от 8 октября сего года, в ответ на дьявольское убийство лучших товарищей, членов ЦИК и других, по постанов­лению Чрезвычайной комиссии расстреляны ни­жеследующие заложники и лица, принадлежащие к контрреволюционным организациям:

1. Рузский (генерал)

2. Урусов Сергей (князь)

3. Урусов Николай (князь)

4. Урусов Федор (князь, генерал)

5. Капнист (граф, контр-адмирал)

6. Медем (барон, сенатор)

7. Колосов (подполковник)

8. Карганов (полковник)

9. Рубцов (полковник)

10. Шаховской Леонид (князь)

11. Шаховской Владимир (князь)

12. Рухлов (министр путей сообщения)

13. Добровольский (министр юстиции)

14. Бочаров (полковник)

15. Колзаков (генерал)

16. Карташев (полковник)

17. Шевцов (генерал)

18. Медведев (генерал)

19. Исакович (полковник)

20. Савельев (полковник)

21. Пирадов (генерал-лейтенант)

22. Похателов (генерал-лейтенант)

23. Перфилов (генерал-лейтенант)

24. Бойчевский (генерал-майор)

25. Васильев (полковник)

26. Смирнов (генерал)

27. Алешкевич (генерал-майор)

28. Трубецкой (полковник)

29. Николаев (полковник)

30. Радницкий (генерал-майор)

31. Власов Михаил (купец 1-й гильдии)

32. Федоров (подпоручик)

33. Федоров (казак)

34. Назименко (генерал)

35. Чижевский (генерал)

36. Русанов (капитан)

37. Мельгунов (генерал)

38. Бобринский (граф)

39. Евстафенко (генерал)

40. Радко-Дмитриев (генерал)

41. Игнатьев (генерал)

42. Желездовский (генерал)

43. Кашерипников (генерал)

44. Ушаков (генерал-лейтенант)

45. Турин (подполковник)

46. Бобрищев (подъесаул)

47. Туманов (князъ, генерал)

48. Чичинадзе (полковник)

49. Форжеш (полковник)

50. Багратион-Мухранский (генерал)

51. Шведов (полковник)

52. Малиновский (поручик)

53. Саратовкин (генерал)

54. Покотилов (генерал)

55. Рашковский (полковник)

56. Дериглазова (дочь полковника)

57. Бархударов (полковник)

58. Беляев (полковник)

59. Тришатный (генерал-майор)

Далее в газете указывается, что Чрезвычайная комиссия по борьбе с контр­революцией в заседании своем от 31 октября сего года постановила расстрелять еще 47 лиц. Они приводятся поименно с указанием их вины по мнению чекистов. В основном их приговорили к смерти за якобы принадлежность к разным контрреволюционным организациям. Нескольких – за фальшивомонетничество. А священника Ивана Рябухина — за моле­бен в станице Ессентукской о даровании победы кадетам.

Подписали этот приговор: Председатель  Атарбеков и члены:   Стелъмахович, Щипулин, М. Осипов.

В Акте расследования по делу об аресте и убийстве заложников в Пятигорске в октябре 1918 года, составленном Особой комиссией, состоящей при главнокомандующем вооруженными силами на юге России, рассказывается о казни, которая состоялась 1 ноября 1918 года (по новому стилю):

«В холодный и ветреный осенний вечер 18 ок­тября 1918 года, под мелким дождем и при густом тумане, препятствовавшем видеть на один квар­тал вперед, из тюрьмы было выведено 13 аресто­ванных, которых остановили затем на Нижегород­ской улице возле номеров Новоевропейской гостиницы.

Тем временем какой-то матрос, командир кара­тельного отряда, состоявшего из конных матросов и называвшегося «батальоном смерти», распорядился вызвать в коридор гостиницы всех бывших налицо заложников и по имевшемуся у него списку стал поименно выкликать их. Таким образом было вы­звано матросом 52 человека из числа 59-ти, пока­занных в приказе № 6 расстрелянными. Остальные 7 человек частью не были в тот момент в «концен­трационном лагере», а частью, по невыясненной причине, не были вызваны матросом. Некоторым заложникам хотелось верить, что эта необычная пе­рекличка предвещает перемену к лучшему в их тяжком образе жизни. Настроение у многих повы­силось, и людям, склонным к оптимизму, обещание немедленного освобождения после выполнения не­которых формальностей в «Чрезвычайке» не каза­лось неправдоподобным. Предложение забрать с со­бою вещи еще больше подбодрило заложников, и многие из них стали надеяться на то, что в худшем случае их тревожат для перевода в более теплое помещение. Но радость заложников была кратковременна. Удары нагаек «товарищей» рядовых «ба­тальона смерти» тотчас же по выходе заложников на улицу быстро вернули их к суровой действи­тельности. Подъезд гостиницы был освещен, а пото­му, несмотря на густой туман, стоявшие на улице 13 человек, приведенные из тюрьмы, видели, как человек шестьдесят заложников быстро, один за другим, со свертками в руках выходили на улицу.

Раздалась команда «шашки наголо», и верени­ца людей, обреченных на смерть, тронулась по Нижегородской улице и повернула налево по Ро­мановскому проспекту.

Дул порывистый, холодный ветер. Кто мог, ку­тался в одеяло. Среди заложников были больные. У одного из них, у Малиновского, было воспаление легких, и температура превышала 40°. Его жена накинула на него плед. Какой-то красноармеец со­рвал его с несчастного и бросил его г-же Малинов­ской со словами: «Возьми свой платок. Ты молода, и он тебе пригодится а ему на Машуке его не надо».

Больными чувствовали себя генералы Рузский и Радко-Дмитриев, а также отец Иоанн Рябухин, который не расставался со Св. Евангелием. Шли медленно и долго. Больные устали.

Всех заложников вели в Чрезвычайную комис­сию на угол Ермолаевского проспекта и Ессентук-ской улицы. Там генерал Рузский падал в обморок.

По прибытии к дому Карапетянца, где помеща­лась «Чрезвычайка», всех заложников заперли в одну из комнат верхнего этажа. Из этой комнаты их поодиночке вызывали в другую, где с них сни­мали одежду, которую тут же бросали на пол. К моменту вызова во вторую комнату 59-го залож­ника там лежали груды всевозможного платья. Тут же заложникам скручивали руки за спину и туго перевязывали их тонкой проволокой, после чего только переводили в третью комнату.

В таком именно виде, в одном белье, со связан­ными за спиною руками, повели часть заложников на городское кладбище.

К 11 часам вечера жуткое шествие прибыло к месту своего назначения и остановилось у запер­тых кладбищенских ворот. Красноармейцы стали стучать прикладами ружей в дверь сторожки, где живет смотритель кладбища Валериан Обрезов, и требовали немедленно пустить их на кладбище. На вопрос Обрезова, кто это, последовал ответ  «товарищи», после чего Обрезов вышел из сто­рожки. Следом за ним вышел и кладбищенский сторож Артем Васильев. Еще утром 18 октября большевики заказали Обрезову большую яму. Ее вырыли на городском кладбище в левом заднем углу (северо-западном). К вечеру привезли не­сколько гробов из больницы, и т[ак] к[ак] других ям не было, то Обрезов приказал опустить эти гробы в яму, заказанную утром большевиками.

Один из конвойных, бывший как бы за старше­го, приказал отсчитать из всей партии приведен­ных людей 15 человек. Обрезов и Васильев пошли вперед, показывая дорогу к упомянутой могиле, а выделенные из 25-ти приведенных заложников 15 человек, окруженные красноармейцами, воору­женными с головы до ног, пошли за ними. Осталь­ные заложники остались у ворот кладбища. Шли всю дорогу медленно, шаг за шагом, прямо по до­роге в глубь кладбища.

Дорогой генерал Рузский заговорил тихим про­тяжным голосом. С грустной иронией заметил он, что свободных граждан по неизвестной причине ведут на смертную казнь, что всю жизнь он чест­но служил, дослужился до генерала, а теперь дол­жен терпеть от своих же русских. Один из кон­войных спросил: «Кто говорит? Генерал?» Говоривший ответил: «Да, генерал». За этим отве­том последовал удар прикладом ружья и приказ замолчать. Пошли дальше все тем же тихим ша­гом. Все молчали.

Не доходя до приготовленной ямы, около огра­ды места Тимашева, все остановились, и красно­армейцы приказали заложникам раздеться. Среди общей тишины заложники стали исполнять отдан­ный им приказ. Кто-то из них, обратившись к красноармейцу, сказал: «Товарищ! Если я виноват перед вами, простите меня…» Тот ответил: «Нет, не виноват; только раздевайся скорее».

Потом кто-то крикнул: «Немец!» — и опять все затихло.

Началась рубка. Рубили над ямой, шагах в пяти от нее. Первым убили старика небольшого роста. Он, вероятно, был слеповат, и спрашивал, куда ему идти к яме. Палачи приказывали своим жертвам становиться на колени и вытягивать шеи. Вслед за этим наносились удары шашками. Пала­чи были неумелые и не могли убивать с одного взмаха. Каждого заложника ударяли раз по пять, а то и больше. Некоторые стонали, но большинст­во умирало молча. Только один казнимый отрыви­стым голосом выкрикнул: «Товарищи!» — и умолк. Обрезов и Васильев отошли в сторону. До них отчетливо доносился хруст разрубаемых кос­тей. Помимо неопытности палачей, нанесению метких ударов в шею, очевидно, препятствовала темнота. После того как было покончено с первы­ми четырьмя жертвами, старший команды прика­зал: «Беритесь теперь за генерала Рузского. До­вольно ему сидеть, он уже разделся».

Свидетель Васильев показал, что генерал Руз­ский перед самой своей смертью ничего не гово­рил. Это показание находится в противоречии с показаниями свидетелей Вагнера и Тимрота.

Свидетель Вагнер утверждает со слов присут­ствовавшего при казни Кравеца, бывшего предсе­дателя Чрезвычайной следственной комиссии гор. Кисловодска, что генерал Рузский перед самой смертью сказал, обращаясь к своим палачам: «Я — генерал Рузский (произнеся свою фамилию, как слово «русский») и помните, что за мою смерть вам отомстят русские». Произнеся эту краткую речь, генерал Рузский склонил свою го­лову и сказал: «Рубите».

Атарбеков

Свидетель же Тимрот удостоверил, что он был свидетелем разговора бывшего председателя «Чрезвычайки» Атарбекова, Стельмаховича и по­литического комиссара 2-й армии с подошедшим к ним неизвестным Тимроту лицом. Разговор имел место в кооперативе «Чашка чаю». Подошедший спросил Атарбекова, правда ли, что красноармейцы отказались расстрелять Рузского и Радко-Дмитриева. Атарбеков ответил: «Правда, но Руз­ского я зарубил сам, после того, как он на мой во­прос, признает ли он теперь великую российскую революцию, ответил: «Я вижу лишь один великий разбой». «Я ударил, — продолжал Атарбеков, — Рузского вот этим самым кинжалом (при этом Атарбеков показал бывший на нем черкесский кинжал) по руке, а вторым ударом по шее». На эти слова Атарбекова Стельмахович или полити­ческий комиссар заметил, как ему не надоело об этом рассказывать.

Генерал Рузский, согласно показанию свидете­ля Васильева, скончался после пяти нанесенных ему ударов, не издав при этом ни единственного стона.

Казнь неповинных ни в чем людей представ­ляла собою столь жуткое зрелище, что два пала­ча-красноармейца отказались исполнять свои гнусные обязанности. Старший команды отправил их к кладбищенским воротам. Один из этих крас­ноармейцев, казак, рассказывал впоследствии подробности казни. «Ну и негодяи, — начал он свой рассказ, — натешились. Рубили сначала руки, ноги, а потом уже голову. Да еще перед рубкой начальник отряда нещадно бил их рези­новой плеткой».

Умерщвление первых 15-ти заложников дли­лось больше часу. Покончив с этой партией, крас­ноармейцы позвали Обрезова и Васильева и спро­сили у них, имеется ли еще вырытая яма.

Обрезов и Васильев отправились на поиски, а в это время были зарублены остальные 10 человек.

Уходя, красноармейцы сказали Обрезову и Ва­сильеву: «Вы, деды, не ложитесь спать. Мы часа через полтора приведем еще человек тридцать».

Действительно, через некоторое время красно­армейцы вновь привели 37 человек. Опять Обре­зов и Васильев пошли вперед; за ними шли за­ложники и конвой. Шли медленно и молча.

Когда приблизились к деревянным воротам госпитального кладбища, то шествие останови­лось, и опять был отдан приказ отсчитать 15 чело­век. Их повели по госпитальному кладбищу к хо­лерному. Не доходя до ямы, против калитки на городское кладбище их остановили и приказали раздеваться. Когда все разделись, началась рубка.

Обрезов спрятался за памятник, а Васильев за ограду. Ни разговоров, ни стонов слышно не было. До слуха Обрезова доносился лишь хруст костей.

Во время этой рубки Обрезова зачем-то позва­ли. Подходя к месту казни, он услыхал, что один из казнимых, которого как раз рубили в то время, заругался и стал требовать, чтобы его лучше ру­били. «Раз рубишь — так руби», — воскликнул он. Палач, по-видимому, неопытный, остервенился и, приговаривая: «Мало тебе, так на же!» — стал на­носить несчастному удар за ударом. Во всяком случае, этот заложник получил не менее десяти ударов. Палач добил его уже лежачего. Только один матрос рубил умело, и обреченные просили его, чтобы он, а не кто-нибудь иной, нанес им смертельный удар.

Когда кончили рубить первых 15 человек, то трое красноармейцев отправились вместе с Обрезовым к воротам. Там отсчитали еще 10 человек, которых красноармейцы отвели к яме и тоже ста­ли рубить. Тут кто-то из палачей крикнул: «Эй, Кирюшка, подавай людей». Привели последних заложников, и их тоже зарубили.

Всю эту партию красноармейцы свалили в яму. Приказав затем засыпать могилу землей, красно­армейцы сейчас же ушли с кладбища. Но едва ли они пошли домой пешком. Эти красноармейцы, утомленные ночной работой на пользу советской власти, не могли не возбудить по отношению к себе внимания и участия со стороны своих товарищей. Поэтому товарищ Гущин, которому «ребята жало­вались на то, что им далеко ходить» на кладбище, позаботился выслать за ними грузовой автомобиль.

Когда Обрезов возвратился к себе в сторожку, на Нахаловской церкви ударило три часа ночи.

Таким образом, большевики, согласно устано­вившейся у них к тому времени практике, закон­чили свое дело до рассвета. Пятигорскими жите­лями было замечено, что советская власть по каким-то соображениям стала предпочитать рас­правляться со своими жертвами под покровом ночи, старательно избегая производить казни, осо­бенно массовые, при дневном свете.

Расследованием установлено, что когда пала­чи-красноармейцы, совершив в ночь на 19 октября 1918 года свое кровавое дело, вернулись в «Чрез­вычайку», то перед сном они сказали одному из представителей советской власти: «Довольно мы вас поубивали, теперь можно и отдохнуть».

Но советская власть не согласилась с мнением исполнителей ее предначертаний, и на следую­щую же ночь, т[о] е[сть] на 20 октября, на так на­зываемом холерном кладбище разыгралась такая же трагедия, как и накануне. Среди многочислен­ной партии погибших в этот раз людей были свя­щенник и одна женщина. Обрезов и Васильев и в этом случае присутствовали при казни.

На утро могильщики засыпали могилы. Тон­кий слой земли покрыл изуродованные тела му­чеников и скрыл их на время от людских взоров. Но вид местности, прилегающей к обеим моги­лам, в утро 20 октября не переставал еще крас­норечиво свидетельствовать о злодеяниях ми­нувших ночей.

Вокруг могил стояли лужи крови. Кое-где ле­жали осколки человеческих костей. Ближайшие к месту казни кресты и надгробные памятники были обагрены кровью и обрызганы мозгом. Земля на значительном протяжении была настолько пропи­тана кровью, что, когда один из красноармейцев, вероятно пришедший проконтролировать, как это полагалось у большевиков, работу своих товари­щей, ступил на дорогу, прилегающую около одной из могил, то из-под ног его брызнула кровь, и он по щиколотку погряз в кровавой гуще.

На окровавленной земле валялись ботинки и галоши, брошенные заложниками.

Палачи-красноармейцы получали 10 рублей «с головы» каждого казненного. Возможно, что как раз в то время, когда они протягивали свои руки за этим позорным заработком, из свежей, едва присыпанной землей могилы слышались тихие стоны заживо погребенных людей. Эти стоны до­неслись до слуха Обрезова и могильщиков, при­шедших ранним утром 20 октября 1918 года насы­пать могильный холм. Как бы не сознавая ужаса своего повествования, Обрезов рассказывал об этом свидетельнице А. А. Колесниковой и добавил, что из могильной ямы даже выглядывал, облоко­тившись на руки, один недобитый заложник, умо­лял вытащить его из-под груды наваленных на него мертвых тел и просил дать воды. По-видимому, у Обрезова и у сопровождавших его могильщиков страх перед красноармейцами был настолько велик, что в душах их не оставалось бо­лее места для других чувств — и они просто за­бросали могилу землей.

Стоны стихли.

Пятигорск, 1919 год. Перезахоронение жертв большевистского террора. Панихида.

Сопоставляя подробности рассказа Обрезова с данными, добытыми при раскопке могилы 24 ян­варя 1919 года, А. А. Колесникова пришла к убеж­дению, что раненый, просивший воды, был о[тец] Иоанн Рябухин. Его труп был обнаружен лежа­щим с поднятыми руками, как будто он желал вы­карабкаться из могилы. Обрезов почему-то при­крыл голову священника епитрахилью».

*Использованы тексты из Википедии и других интернетисточников.

Предыдущая часть  —  Следующая часть