УГОЛОВНОЕ АРГО В РОССИИ
(CRIMINAL LINGO IN RUSSIA)
Русский язык велик и могуч, но россияне очень часто ищут ему альтернативу. И одна такая альтернатива русскому языку уже много лет используется в местах заключения.
ИСТОРИЯ УГОЛОВНОГО АРГО
Не приходится сомневаться, что в скором времени найдется кто-нибудь, кто объявит, что это русские придумали тюремный жаргон и это станет новым предметом для национальной гордости. Но, как обычно, это будет неправдой.
У уголовного жаргона большая и разнообразная история. Известно, что свой язык существовал в так называемых парижских «Дворах чудес», где Анжелика была «маркизой ангелов». Известный поэт ХV века Франсуа Вийон создал одиннадцать баллад на языке французских уголовников – кокийяров. К сожалению, их перевода на нормальный французский он не оставил. Поэтому его «уголовные баллады» до сих пор во Франции до конца не переведены на литературный язык и не поняты. Но, ничего удивительного в этом нет, главной задачей любого воровского жаргона и являлось то, чтобы он был непонятен для непосвященных.
Свои арго были у преступников разных стран. В Англии криминальный жаргон назывался «Thieves’ Cant», в Италии — «Fourbesque», в Испании – «Херманьи» (Germania). Возможно, в «Дон Кихоте» Сервантеса каторжники говорят именно на «Херманьи».
Трудно сказать наверняка, но можно предположить, что именно как воровской язык, первым был немецкий «Ротвельш» (Rotwelsch). В Германии он был известен как «плутовской язык» как минимум с середины XIII века.
Россия не осталась в стороне от мировых тенденций. Там бандиты и разбойники всех мастей тоже начали создавать свою особую общность и вырабатывать свой уникальный язык для своего обособленного мирка. Известно, что в ХVIII веке во времена Ваньки Каина, криминальный жаргон в России уже существовал. Он нашел отражение в «Жизнеописании Ваньки Каина», опубликованном Матвеем Комаровым. Исследователи отмечают черный юмор присущий воровскому арго. Например, в «Жизнеописании Ваньки Каина» пытку на дыбе называют «людей весют, сколько кто потянет».
Считается, что воры изобрели свой особый язык, чтобы скрыть свои планы от окружающих. Например, чтобы можно было, сидя в трактире обсуждать, как обобрать находящегося за соседним столом путника, а при этом никто кроме них ничего не понял. Но исследователи утверждают, что это заблуждение. Так советский и российский филолог Дмитрий Лихачев писал: «Так же наивно предположение, что вор может сохранять конспирацию, разговаривая на своем «блатном языке». Воровская речь может только выдать вора, а не скрыть задумываемое им предприятие: на воровском языке принято обычно говорить между своими и по большей части в отсутствие посторонних. То, что воровская речь не может служить для тайных переговоров, должно быть ясно, поскольку насыщенность ее специфическими арготизмами не настолько велика, чтобы ее смысл нельзя было уловить слушающему. Воровская речь полна слов и выражений, которые только слегка видоизменяют обычное русское значение, о смысле которых легко догадаться и которые нельзя объяснить простым засекречиванием…».
Так что получается, что главным предназначением воровского арго является распознавание – «свой-чужой», а еще желание придать себе некую исключительность.
ВОРОВСКОЙ ИНТЕРНАЦИОНАЛ
Пожалуй, главная особенность криминального жаргона – то, что он, как губка, впитывает в себя слова и выражения из разных языков и социальных групп. Трудно сказать, когда воровское или каторжное арго зародилось в России. Но однозначно, что во времена волжских разбойников оно уже существовало и впитало в себя некоторые их слова и выражения. Так, например, в общеуголовный сленг, влился их сигнал опасности – «вода», он функционировали довольно долго, пока начале ХХ века не был заменен на немецкое слово «вассер» («вода). Также от волжских разбойников осталось обозначение погони. Они говорили: «по реке волна прошла» (послана погоня). Со временем эта фраза трансформировалась «за нами волна». И довольно известный поныне уголовный термин – «бродяга» тоже берет начало из языка волжских разбойников, которые так называли независимых искателей приключений.
Существенно обогатили русский уголовный жаргон и разного рода странники, которые сами не являлись преступниками. Но поскольку их задерживали за бродяжничество, они в местах заключения общались с каторжниками, которые позаимствовали кое-какие словечки и выражения у костромских шерстобитов, бродячих музыкантов-лирников, нищих-кантюжников, которые целыми деревнями «кантюжили» («кантовались») по городам прося подаяния «Христа ради», и прочих.
К созданию криминального арго в России приложили руку не только преступники, но и профессиональные группы людей. Среди них называют валяльщиков – изготовителей валенок и сапожников (жгонов), у которых тоже был свой язык, о чем свидетельствует такая поговорка: «Жгоны жгонили, шошили, сары скосали, ухлили». Ее можно перевести так: «Сапожники катали сапоги, нагнали брака, взяли деньги и ушли».
На русский воровской язык большое влияние оказали бродячие торговцы-коробейники ХIХ века, прозванные офенями. Артели бродячих торговцев бродили по необъятным просторам Российской империи. У них имелся свой особый жаргон, на котором они обсуждали, где и что выгодней продавать, как обдурить покупателя. А обдурить его для них было святым делом. Не случайно сами себя они называли «обзетильниками» (плутами), а на их тайном языке «обзетить» значило обмануть. Именно из офенского языка дожило до наших дней довольно распространенное жаргонное словечко «лох» (простак).
Надо полагать, поскольку офеней нередко задерживали, их общение в арестантских отделениях привлекало внимание уголовников, которые пытались понять, о чем они толкуют. В результате мало того, что многие слова из «офенского» языка перекочевали в жаргон преступников, так коробейники еще и дали название самому воровскому языку, который часто называют «феней».
Как ко всему непонятному, российские власти с подозрением относились и к офеням и к их языку. А потому министр внутренних дел, граф Лев Перовский поручил известному этнографу и лексикографу Владимиру Далю, который заведовал в его ведомстве частью канцелярии, разобраться с терминологией коробейников. Тот задачу выполнил, а результатом его труда стал офенско-русский и русско-офенский словарь. В объяснении, приложенном к рукописи словаря, Даль написал: «офенский язык изобретен ходебщиками и разносчиками, чтобы свободнее изъясняться им при других о торговых делах, чтобы удобнее можно было обманывать простолюдинов. Примеры такого языка не редки: у парижских мошенников есть такой язык, в Германии известен также общий язык плутов — Gaunersprache, у питерских мазуриков — свой, впрочем, близкий к офенскому; у барышников и конокрадов образовалось несколько нужнейших речений, перековерканных с татарского; наконец, в былое время был язык волжских разбойников».
ВОРЫ ГОВОРЯТ ПО-ЕВРЕЙСКИ
Однако одной офеней «феня» не ограничилась. В XIX в криминальном мире российской империи на ведущих ролях были польские и еврейские воры. Под арестом представители этих этнических группировок общались между собой на своем национальном языке. Но если среди полицейских поляки были, и они могли понять, о чем толкуют их задержанные соотечественники, то евреев служить в полицию в царской России не брали. Воровской мир быстро раскусил, что полиция ни ивритом и идишем не владеет, и приспособил эти языки к своему жаргону. Еврейские словечки сильно обогатили и разнообразили уголовную феню.
Их в криминальном арго очень много. Например, термин «блатной». На идише «Die Blatte» — бумажка, записочка. Блатными называли, людей, которые устраивались на работу по блату, имея записочку от нужного человека. Слово «фраер» на идише обозначает свободного человека, но уголовники так стали называть человека, не сидевшего в тюрьме и не имеющего тюремного опыта. От места для ночлега на иврите – «малон», произошло название воровских убежищ – «малина».
Любопытно, что воровской язык не просто переиначивал еврейские слова на свой лад. А приспосабливал их под себя на основе сложного ассоциативного ряда. На идише слово «хаоав» означает «молоко». В XIX веке российские евреи собирали для своих соплеменников в Палестине «дмей халав» — «деньги на молоко». И от этого произошло пользующееся большой популярность в России слова «халява». «Шмоне» на иврите означает «восемь». А в тюрьмах Российской империи было принять делать обыски в камерах в 8 часов вечера. И слово «шмонать» стало обозначать «обыскивать». «Шахор» на иврите означает «черный». В Россий империи стражи порядка носили черные мундиры. И страховавший воров во время кражи при появлении полиции кричал: «Шахор!», что со временем трансформировалось в «шухер».
Но главный ее феномен не в интернационале воровского арго, а в его живучести. Причем в живучести именно в России.
РОССИЙСКИЙ ФЕНОМЕН
Уголовные жаргоны, существовавшие в разных странах мира, практически вымерли, как динозавры. Остались сленги отдельных банд, но они не носят общенационального характера. А русская феня не просто живет, но она еще и процветает, интегрируясь в обиход и простых людей, и представителей органов власти.
Это своего рода — феномен, и одновременно – загадка. Почему люди в стране, обладающей фантастическим по насыщенности и красоте языком, много лет ищут ему разнообразные альтернативы? Возможно, отчасти потому, что великий и могучий русский язык подспудно ассоциируется с некой несвободой. Именно на русском языке выходили и публиковались в царское время разные высочайшие указы и распоряжения. И вольнолюбивое дворянство предпочло общаться меж собой на французском. Говорят, что во время Отечественной войны 1812 года русские солдаты перестреляли множество своих офицеров из-за того, что те ночью, объезжая посты говорил меж собой по-французски.
Простонародье тоже говорило на могучем русском языке, но не таком великом, на каком писали Пушкин и Лермонтов. И не таком изысканном, на каком изъяснялось светское общество. Представьте, что было бы если работяга с Путиловского завода спросил мастера: «Чего изволите, милостивый государь». Скорее всего вместо ответа получил бы по физиономии. А потому после революции победившие классы отмели культурный русский язык, как буржуазный пережиток прошлого. Начала происходить ассимиляция простого говора трудового народа с уголовным жаргоном, поскольку зарекаться от тюрьмы при Советской власти стало пустым занятием. Через тюрьмы и лагеря проходило огромное количество людей. Имелся и еще один аспект. Говорить косными коммунистическими лозунгами, которые неслись с трибун и из телевизора, было для обычных людей как-то глупо. И многие начинали искать для себя другой язык. Был период, когда интеллигенция в СССР увлекалась мертвым языком эсперанто. А молодежь начиная с 1950-х начала создавать для себя свой особый сленг и широким использование иностранных слов. Основными его носителями на первых порах были стиляги и фарцовщики. А когда власти начали борьбу с ними и стали их задерживать, то их сленг существенно пополнил и «омолодил» традиционный воровской жаргон.
На официальном уровне этот жаргон находился под запретом. Классический пример – фильм «Джентльмены удачи». Его режиссер Александр Серый по воле судьбы побывал в местах не столь отдаленных и с феней был знаком не понаслышке. Однако цензура бы ее ни за что не пропустила бы. Пришлось для героев фильма изобретать псевдо-феню, типа «нехороший человек – редиска». Однако из-за запретов уголовный жаргон, как всякий запретный плод, был интересен многим. Щегольнуть им любили даже сотрудники милиции. У оперов был свой сленг. Оперативно-розыскная деятельность МВД СССР регламентировалась приказами в двумя нолями, т.е. совершенно секретными. И чтобы не разглашать ее терминологию, опера употребляли свои особые словечки, а говоря с задержанными, чтобы найти к ним подход, подчас использовали уголовные жаргонизмы и в результате выработали свой особый язык.
Современный русский язык насквозь пронизан словечками, влившимися в него из фени. Наверно, ничего плохого в этом нет. Но однозначно, что красоты это ему не добавило. И воровской жаргон уже не тот. Его большой знаток, писатель Александр Сидоров, известный под псевдонимом Фима Жиганец, отметил: «Говоря о нынешнем состоянии уголовно-арестантского жаргона, следует отметить, что русское «воровское» арго переживает далеко не лучшие времена. Оно постепенно, но неуклонно деградирует. Как, впрочем, и наше общество, и общественное сознание в целом».
СТРАННАЯ МУЗЫКА
Рисунок Данцига Балдаева
Словно в издевку над великим и могучим русским языком грубый воровской жаргон называют «музыкой». Причем вполне официально. Владимир Даль назвал один из своих словарей так: «Условный язык петербургских мошенников, известный под именем музыки или байкового языка». В 1908 году появился словарь В. Трахтенберга с названием «Блатная музыка. (Жаргон тюрьмы)».
Считается, что слово «музыка» для обозначения воровского жаргона связано с термином из языка преступников «ходить по музыке», то есть «совершать преступления», которое было в широком употреблении среди уголовников XIX века.
Олег Логинов
